Книга Лёнька. Украденное детство, страница 79 – Павел Астахов

* * *

— Дядя Прохор, дядь Прохор!

— Значит, так, я тебе тут не «дядь», а «товарищ командир»! Понятно? И не проси! Нельзя сейчас в деревню соваться.

Командир Гольтяпин, сдвинув брови, сердито пресек очередную попытку парнишки получить разрешение на вылазку в деревню. Слишком опасно было после ночных событий и утренней казни появляться на людях. Конечно, мальчишка мог совсем неприметно прокрасться и выяснить обстановку, а на обратном пути и прихватить с собой каких-нибудь вещей и продуктов. К тому же даже если мальчишку увидят, то никто и не подумает, что он отважный партизан на специальном задании, а не простой деревенский пацан, болтающийся без дела на исходе лета.

До конца каникул оставалось пара недель, но немецкая власть еще не решила вопрос с обучением детей в оккупированных городах и селах, поскольку считала, что для них достаточно счета в пределах сотни и умения писать собственные имя и фамилию. Лёнька настойчиво объяснял, что ему просто необходимо побывать вечером в деревне, чтобы успокоить мать, выяснить, где находится Танька Полевая, оставшаяся сиротой, и какова обстановка после казни. Он обещал быть осторожным, аккуратным, осмотрительным, внимательным и пробираться только в темноте. Командир колебался. Ему было жалко мальчишку, который, оставшись без отца, теперь не мог увидеть и единственного родного человека – маму, да еще хворую после немецких экзекуций и избиения. При этом честно признавал явное превосходство Лёньки перед другими партизанами по степени приспособленности к выживанию в лесу. Без него отряду было бы еще сложнее.

Прохор встал и, тяжело ступая на больную ногу, захромал в глухой ельник. Он понимал, что парень непременно увяжется за ним и снова будет приводить бесконечную череду весомых аргументов в пользу своего похода в деревню. Так и случилось. Едва командир раздвинул тяжелые косматые еловые лапы и протиснулся в холодную мглу чащи, как сзади послышались сопение и тихие шаги.

— Тебе чего, Лёнька?

— Мне? Отпустите меня, мне очень надо к мамке, – вкрадчиво начал пацан.

— Надо? Очень?

— Да, очень-очень. Мамка же извелась вся. Я ей обещался еще вчера вернуться, а я с вами ушел и пропал. Она ж и так хворая, а меня нет рядом. Никто не поможет даже. Дядь Про… товарищ командир, а? – не отступал Лёнька, чувствуя слабину хромого конюха, у которого хоть и не было ни семьи, ни детей, но любовь к детишкам всегда проявлялась в поступках.

Он давал мальчишкам покататься на своей кобыле, покормить хлебом коней и даже не прогонял, когда они приходили на его костер в ночном. Казалось, эти времена остались в далеком прошлом, в иной жизни, которая теперь уже никогда не станет прежней: мирной, беззаботной, веселой и доброй.

Еще не понимая до конца масштаба случившейся всемирной трагедии, мальчик и взрослый человек уже начали жить по суровым законам войны, которая нежданно и непрошено ворвалась в их маленький мирок размеренной деревенской жизни и превратила в воинов, партизан, защитников своей Родины. А Родина начиналась здесь, в этом лесу, в Павликовой сторожке, на озере Бездон, в каждом домишке занятой немцами деревеньки, наконец, с мамы Лёньки и убитых матери и бабушки Тани Полевой. И всех их нужно было защищать, за погибших отомстить, а врагов уничтожать и гнать прочь.