Онлайн книга «Лёнька. Украденное детство»
|
— Ты что ж нас все время лаешь и лаешь, староста? Мы чо, тебе поперек горла стали? Чи шо? Ты вона с бабой надысь кувыркался? Мы тебя не заложили? Не заложили! Скажи, Троценко?! Так. А к нам чипляешься, як бадюлька к бешеной корове на хвост. Чо тебе надо от нас? А? Скажи! — Чо надо? От тебя, хрен Горелый, мне ничо не надобно! Ты моих баб и крестьян мирных не забижай. Нам ишо здесь жить и жить. Среди людей-то! – жестко отвечал Бубнов. — А-а-а-а! «Жить и жить» – говоришь? Жить собрался? Ну-ну. Поди сто лет намерил себе, Ефимыч? Ха-ха-ха! А вот на-ка подарочек… получи!!! – вдруг выкрикнул Витька и бросился на председателя. Лёнька не видел, что произошло, но понимал, что случилось что-то нехорошее, страшное, опасное, непоправимое… * * * — Ах, ты, вымесок скотский! Тварь подлючая! Мразь брыдлая! Бзыря паскудная, – казалось, орал во все горло Яков Ефимович и неистово бил налетчика Горелого. Однако крика его никто не слышал, а удары, в которые вкладывал он всю свою мужицкую силу, не достигали цели. Староста был повержен сразу же неожиданным ударом ножа в горло и лежал на земле, тщетно пытаясь зажать рану, дергаясь всем телом и брыкаясь ногами в воздухе. Из его рта вместо оскорбительной брани вылетал лишь кровавый хрип, смешавшийся с булькающим клокотом горячей крови пробитой сонной артерии. Удар был коварный и смертельный. Горелый, тяжело дыша, смотрел на умирающего под ногами начальника и злобно ухмылялся, придерживая Троценко, пытавшегося оказать помощь агонирующему старосте: — Остынь, брось его. Хай сдохнет, собака! Не трожь его, перемажет тебя поганой кровью… Вот теперь, гопота комиссарская, мы в расчете. За батю моего ответил. Ты ж, сука красная, извел моего родителя. Али не помнишь? Кровопиец облудный. Сдохни, скоблёное рыло. – И Горелый с размаху ударил мысом сапога в висок лежащего Бубнова. — Витёк, нельзя ж так. Так-то невозможно. Ты ж его… того… зарезал. Что ж тепереча будет-то? Чо мы скажем коменданту-то? А, Вить? – трусливо скулил Троценко, теребя за куртку Горелого. — А чо ты зассал-то, учитель? Не бзди! Скажем, нашли на улице уже готового. Мол, партизаны старосту порешили. И конец истории. Понял? Хе-хе. Тьфу! Горелый плюнул на старосту, который перестал биться и затих, запрокинув голову. Он лежал в огромной растекающейся черной луже, держась единственной рукой за перерезанное горло, словно пытаясь закрыть смертельную рану. Открытые остановившиеся глаза освещала огромная луна, словно любопытно заглядывая в них, ища свое отражение или ответа на вопрос: «За что они тебя так, человек?» Горелый наклонился над убитым и, отстегнув с одной стороны автомата ремень от антабки[60], вытянул из-под тела и его, и само оружие. Еще раз внимательно посмотрел в глаза мертвого старосты и сплюнул. Убийца, садист и поджигатель Виктор Горелый торжествовал. Он выпрямился, закинул подобранный автомат за плечо, поправил сбившуюся повязку с надписью POLIZEI[61]. Злодей, насвистывая, зашагал прочь от места расправы. За ним, чуть помедлив, поспешил Троценко, трусливо озираясь и спотыкаясь. Через минуту об их схватке напоминал только продолжавший жадно взирать в звездное небо еще минуту назад живший под ним человек – Яков Ефимович Бубнов, императорский солдат и большевик, военнопленный и герой-фронтовик, активист и предатель, староста и председатель колхоза. Он не лукавил и не бравировал, когда мрачно говорил с мужиками по душам и начистоту накануне ночью на конюшне. Он действительно был готов к смерти и спокойно принял бы ее от своих советских войск или властей, с еще большей готовностью он встретил бы в полный рост пули немецкого врага. Но никогда он не ожидал, что может пасть от нечистых рук бандита, негодяя и предателя Витьки Горелого, в котором не было ни советского человеколюбия и доброты, ни тем более немецкой дисциплины и фанатичной любви к порядку. |