Книга Лёнька. Украденное детство, страница 64 – Павел Астахов

Яков забросил отобранное у мальчишки оружие за спину на ремень. Лёнька нес подсумки с магазинами, набитыми патронами, и второй автомат за плечом. Он сердился и размышлял. Сердился за то, что так и не смог выстрелить из этого странной конструкции пистолета-пулемета, а размышлял над тем, что услышал от однорукого старосты. Пройдя шагов двадцать, он наконец ответил:

— Мамку видел. Лежит она в сарае, побитая сильно. Но это не вы.

— А кто ж?

— Да заехали к нам какие-то длинные белобрысые гады. Пчел наших извели. В меня палили. Мамку побили за то, что меня и пчел защищала, – продолжал рассказывать Лёнька.

Яков Ефимович шумно вздохнул:

— Да уж. Слыхал я про пчел и мед. Всё тащут они, ненасытные. Терпеть надобно, сынок. Терпеть. И ты не держи зла на меня. Я хоть и старостой хожу, но своих забижать не даю.

— Знаю, – хмыкнул неожиданно мальчишка.

— О! Новости. Откудова? Ты ж вроде меня за врага держишь. Убить хотел из пукалки этой, – усмехнулся удивленный староста.

— Тетка Фроська говорила, что вы за нее заступились. Ну, когда с дома ее турнули немцы. И полицаи – Горелый и наш учитель – ее ограбили. Вы, она говорит, побили этого страшного, Горелого. Во откель знаю! Тетка Фроська брехать не будет. Она криклива, но сердечная. А эти полицаи злые и паскудные. Мы этого Троценку в школе все ненавидели. А Горелый – страшный. Злой очень. Убивец.

— Ишь ты, судья ишо нашелся. Не волнуйся, пацан, разберемся и с ними. Тетке Фроське передай, что в обиду не дадим. Пусть возвертается к своему хозяйству. Комендант разрешил ей в сарае жить. Это пока. А этим субчикам, пока я староста, спуску не дам. Я их к ногтю враз прижму! – грозно закончил староста и остановился.

Они дошли до домика Полевых, куда указал Лёнька, объясняя, где раздобыл автоматы. И только он закончил, как с другой стороны улицы появились две высокие тени и двинулись прямо к ним. В мутном свете ночного светила их невозможно было опознать на таком расстоянии, но было заметно, что они вооружены винтовками, которые болтались за плечами, и шли по-хозяйски, не скрываясь. Значит, имели право в комендантский час разгуливать по деревне, да еще и с оружием. На рукавах у обоих белели широкие повязки. Председатель уцепил парня за шкирку и подтолкнул к разросшемуся палисаднику возле окон дома Таньки:

— А ну-ка, Лёнь, схоронись под кустом. Сиди тихо! – И тут же сделал шаг навстречу двум приближающимся субъектам: – Эй! Стой! Кто такие? Почему… э-э-э, да это вы, бездельники? Почто ночью шляетесь?

— Ефимыч, не лайся! Это мы с Витьком порядок охраняем. Патруль у нас здесь. – По голосу Лёнька узнал бывшего учителя Троценко. Видимо, второй был не кто иной, как Горелый. Вот уж действительно, как говорил батька: «Не буди лихо, пока сидит тихо!» Только что их вспомнили недобрым словом, а они уж тут как тут.

Лёнька еще сильнее вжался в землю и замер под огромным смородиновым кустом. Меньше всего он хотел бы попасться на их пьяные вражеские глаза. Оставалось надеяться, что староста Бубнов тоже его не выдаст.

А разговор меж тем все больше раскалялся. Староста отчитывал своих подчиненных, а те возмущенно возражали. Лёнька не видел спорящих, но отчетливо слышал, как начал с шипением резко, словно проколотый тракторный баллон, ругаться Витька Горелый: