Книга Черная Бетти, страница 75 – Уолтер Мосли

У Крысы сложилось иное впечатление об этом человеке:

— Да-а-а-а, крепкий орешек, Изи. Едва переступив порог, он мгновенно сообразил, с кем имеет дело. Оглядел меня с ног до головы и подался всем корпусом вперед, чтобы в случае опасности оперативно выхватить пистолет. Он носит пистолет на поясе.

Мало что может сравниться с бутылкой виски сочного янтарного цвета. Виски – живое существо, способное на те же эмоции, что и вы. В нем таится любовь, и заразительный смех, и братство, объединяющее целые нации. Виски становится вашим другом, когда рядом никого нет, и утешением, объятия которого крепче, чем у большинства любовниц.

Я думал обо всем этом, глядя на закупоренную бутылку. И точно знал, что это правда.

Но виски не может найти выход из трудного положения, в котором оказался я. Поэтому запихнул продукцию мистера Сигрэма в картонку и поставил на прежнее место.

Рана от щипцов для льда перестала кровоточить. Но все равно мне бы следовало сходить к доктору или хотя бы лечь в кровать. А я вместо этого как можно тщательнее помылся и надел чистую одежду.

Отогнав машину, я уставился на стену, где зияла дыра, сквозь которую в дом мог забраться воришка небольшого роста. Но мои ребятишки находились в безопасности у Примо. В доме оставалась лишь бутылка виски да Прокламация об эмансипации, обведенная позолоченным кантом. Воришка мог забрать любую из этих вещей.

Я поехал в небольшую гостиницу квартирного типа «Пайпер» на Гранд-стрит в центре Лос-Анджелеса. «Пайпер» – отель для белых бедняков. Здесь находили приют выходцы из сельской местности и преступники, а чернокожему запросто могли перерезать глотку только за то, что он посмел войти.

В вестибюле слонялись убогие мужчины, курившие сигареты и негромко переговаривавшиеся между собой. Войдя в отель, я увидел, как по лестнице спускалась проститутка в атласном малиновом платье и порванных коричневых чулках. Она скривила лицо, презрительно усмехнулась по поводу моего присутствия и взвизгнула типично по-бруклински:

— Эй, Джон!

Толстый мужчина, спускавшийся следом, уставился на нее и спросил:

— Шо?

Однако вопрос отпал сам собой, когда он узрел меня. Я прошел к конторке портье – сухопарому мужчине с серыми глазами. Мой слух улавливал малейший звук у меня за спиной: скрип отодвигаемого стула, позвякивание монет в чьем-то кармане.

Служащий меня в упор не замечал.

— Проживает ли у вас Аламо Вейр?

Портье не ответил. Даже его бесцветные глаза игнорировали мое присутствие.

— Чего тебе надо, парень? – спросил толстяк, остановившись возле меня. Его костюм-двойка был слишком яркого голубого цвета, а потому вряд ли чистошерстяной. Пестрая рубашка от многочисленных стирок утратила презентабельный вид.

Я мог бы пристукнуть его. Мне даже хотелось сделать это. Я ненавидел его. Ненавидел его толстые, красные, обрюзгшие щеки, которые он только что побрил. Мне был противен запах одеколона, которым он обрызгал свое немытое тело, ненавистны даже черные щелочки, заменявшие ему глаза.

— Да вот, ищу Аламо, бедолага, – объяснил я.

Мне пришлось это сделать. Я не ходил на демонстрации, не распевал песен о свободе, не платил членских взносов в Ассоциацию христиан южных штатов или Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Не поклонялся никаким божествам. И хотя меня не снимали для телевидения, и Джон Кеннеди никогда не слышал моего имени, я должен был постоять за правду. Потому что здесь, в этом вестибюле, тоже вершилась история. Впрочем, без протокола.