Книга Волчьей тропой, страница 52 – Александр Тамоников

— Лондон, — с заметной завистью произнес рыжий «аковец» и посмотрел на шедшего рядом Луговича.

Ксаверий заметил этот взгляд. В этом человеке появилось что-то новое. Хотя, может быть, как раз старое и всем в его окружении известное — зависть и жадность. Видимо, он уже был уверен: эти молчаливые люди с немецкими автоматами, с тем особым лондонским лоском — не чета здешним партизанам, хотя и одеты очень просто. Эти люди прибыли из-за Ла-Манша от эмигрантского правительства. Инструкторы. Связные. Может быть, будущие командиры. Войцех помнил, что приказано вести их осторожно и с почтением. Будущее Польши ковалось где-то там, за проливом. И эти люди близки к тем, кто будет руководить Польшей после войны. Война кончится, Германии не выстоять против союзников. Они завязли в войне, и этим надо воспользоваться, подготовиться хорошенько к борьбе за будущее Польши. За Польшу от моря и до моря!

— Идем вдоль кромки, — негромко бросил Войцех через плечо, обходя лужу с маслянистой радужной пленкой. — Немцы прочесывают шоссе. Но здесь, на юге от Радома, они не суют нос в чащу. Того и гляди напорешься на своих.

Свои — это «батальоны хлопские», крестьянские отряды, это националисты с таким клубком взаимной ненависти, что любой встречный в лесу легко может стать для них врагом. Советские разведчики молчали. И от их молчания рыжий поляк чувствовал себя не очень уютно. Ему хотелось общения с этими людьми, посвященными в тайну, облеченными неизвестной властью.

Группа вышла из низины, где пахло мокрой корой и гниющим папоротником. Сквозь молодую зелень берез снова заиграло майское солнце.

— Знаете, панове, — погладив рыжую бородку, заговорил Войцех, оглядываясь на темнеющую стену ельника, — сидим мы в этой норе уже который год. А приказ один: в бой не вступать. Ждать. Приказ генерала Ровецкого. Скопить силы, изучить, подготовиться. — Он сплюнул в сторону. — Хорошо готовиться, когда каждый день может быть патруль, облава или, не дай бог, «еврейский крест» на дереве. Ждем. Копим.

Не дождавшись ответа, поляк замолчал, но ненадолго.

— Лондон далеко, — сказал он тихо, с той особой, вымученной злобой человека, который привык повиноваться, но уже начинавший уставать от этого. — Им легко говорить: наблюдайте, не выдавайте присутствия. А здесь, — он указал рукой в серую мглу леса, — здесь немцы — хозяева. В каждой деревне — фольксдойч, в каждой гмине — шуцман. А мы — тени. И когда мы стреляем? — Он прищурился, как будто и правда целился одним глазом. — Мы стреляем, когда нам везет. А везет нам, — голос рыжего потеплел, как у охотника, вспоминающего удачный выстрел, — когда удается накрыть коммунистов.

— Гарды Людовы, — услышав слова товарища, подхватил шедший впереди Збигнев с внезапной, почти детской горячностью. — Сволочи. Они же с немцами воюют, а для нас они хуже немцев. Немец — враг ясный, а эти… они из нашего же народа, а пошли в Москву кланяться. Ихнюю гвардию мы щиплем, где можем. Или советских партизан, если забредут за Буг. Они думают, что пришли освобождать. — Збигнев засмеялся невесело. — Такие же оккупанты, как и немцы. Только другие. Придут — колхозы устроят, комбеды, будут говорить «товарищ» и в Сибирь ссылать. Лучше немца, что ли? Немца ты видишь в каске, а этот — с красной звездой и улыбкой. И такую же Польшу себе заберет.