Книга Ледяные волки, страница 87 – Александр Тамоников

Иванов уже вытаскивал из вещмешка ракетницу и три зеленые ракеты. Передал Петрову. Тот вставил первую ракету, взвел курок, поднял руку вверх. Выстрел. Зеленая звезда взмыла в серое небо, прочертив яркую дугу, и медленно погасла. Вторая. Третья.

Три зеленые вспышки в полярных сумерках — сигнал для Ковалевой: «Мы живы. Трофеи взяты. Возвращаемся».

— Теперь заметаем следы. — Петров убрал ракетницу. — Идем не напрямую. Петлями, чтобы сбить возможную погоню. Держаться за мной.

Он снова забрался на снегоход, пристроил кейс между ног. Иванов помог Волкову перебраться в коляску, накинул страховочный ремень поверх бекеши. Волков застонал сквозь зубы, но кивнул: готов.

Они тронулись. Петров вел снегоход, сворачивая то влево, то вправо, пересекая собственный след под прямым углом, забираясь в гряды торосов, где гусеницы оставляли менее заметный след на старом, плотном насте. Двигатели работали на пределе, топливо таяло на глазах, но он гнал группу вперед, заставляя себя не думать о том, хватит ли его до грота.

Они ехали молча. Только рев моторов, да вой ветра в ушах, да скрип гусениц по насту, да собственное дыхание — хриплое, с присвистом на вдохе. Петров прижался лбом к спине Иванова, закрыл глаза. Веки налились свинцом. Мышцы не горели, а были холодной, инертной массой. Движения стали автоматическими, без участия сознания. Он просто существовал, точка в белизне. Каждый сустав ныл от холода и перегрузок. В голове — тихий, методичный подсчет потерь, словно в ведомости после боя. Запястье: вывих или перелом, функция потеряна, требуется шина. Ребра: ушиб, возможно, трещина, боль при дыхании. Ожог на груди: площадь с ладонь, глубина — вторая степень, нужна мазь и стерильная повязка. Волков: травма ноги, ходит с трудом, нужна фиксация. Иванов: внешне цел, но держится слишком прямо, слишком жестко — либо напряжение, либо скрытая травма. Боезапас: на исходе. Топливо: осталось на сколько? Связь: рация у Соколова. Провизия: на день, может, два. Путь назад: тридцать километров до грота, потом — к точке эвакуации, если подводная лодка придет.

Он думал о Соколове. О Ковалевой. В ледяном гроте, в тридцати километрах отсюда по прямой. Там тихо, там холодно, там ждут. Думал о том, увидит ли Соколов зарю после операции. О том, сколько крови он потерял тогда, на плато. О том, хватило ли у Ковалевой медикаментов, хватило ли сил одной охранять раненого и вести наблюдение. Думал о том, что теперь у них есть доказательства. Шифровальная машина, четыре ротора. Документы Штильнера в портфеле. Список с его фамилией на третьей строке, с фамилиями других на последующих. И карты. Значит, это не конец. Это только начало. После грота — доклад, эвакуация, новый инструктаж, новая цель. Бесконечность.

Но все это было где-то там, в будущем, за горизонтом этой метели, за белой стеной. Сейчас была только белизна. Бесконечная, всепоглощающая. И холод, который проникал сквозь обгоревшую одежду, сквозь кожу, сквозь плоть — прямо в кость. Холод, который стирал все: боль, страх, даже мысли. Оставался только инстинкт. Двигаться. Дышать. Не останавливаться. Вести группу. Нести кейс. Дойти.

Снегоход врезался в стену снежного заряда, надвигающегося с юга. Видимость упала до десяти метров. Потом до пяти. Белый мрак, в котором исчезали даже собственные руки, протянутые перед лицом. Только компас на приборной панели показывал курс — юго-запад, к гроту. Стрелка дрожала в свете крошечной лампочки, питаемой от батареи. Зеленоватый свет — единственный цвет в этом монохроме, кроме черного дыма за спиной.