Книга Ледяные волки, страница 86 – Александр Тамоников

Только теперь до них докатился звук. Не грохот. Не рев. А что-то большее — низкочастотный гул, исходящий отовсюду сразу. Будто сама Арктика застонала от боли. И следом — хруст. Множественный, нарастающий, словно ломались кости планеты. Тысячи тонн льда перемалывались в крошку, бетон дробился в пыль, металл рвался.

Петров обернулся в последний раз, через боль в шее. Башни маяка не было. На ее месте — только поднимающийся столб снега, пыли и дыма, смешанных в одно серо-черное месиво. Он поднимался не быстро, а тяжело, нехотя, будто земля выплевывала то, что проглотила. Контуры развалин не просматривались — только эта клубящаяся туча, уже начинавшая рассеиваться на ветру, разрываемая на клочья, уносимая на северо-восток.

Серия подземных толчков прокатилась следом, как афтершоки после землетрясения. Лед снова заходил ходуном. Где-то ближе к эпицентру, в трехстах метрах левее, огромная плита льда — размером с дом — приподнялась на гребне волны, переломилась пополам с сухим треском, как сухарь, и рухнула в образовавшуюся расселину. Всплеск черной соленой воды на секунду, потом замерзший туман от контакта с воздухом минус двадцать пять. Грохот донесся с опозданием, приглушенный расстоянием и воем ветра.

Иванов сбросил газ, но не остановился. Снегоход шел теперь по неровной, разбитой поверхности, подскакивая на мелких торосах, созданных взрывом. Трещины веером расходились от эпицентра, некоторые уже заполнялись черной ледяной водой, которая замерзала на глазах, образуя серую, мутную корку с белыми прожилками.

Волков догнал их, сравнялся со стороны правого борта. Его лицо под маской было бледным, восковым. Глаза широко раскрыты, смотрели не на Петрова, а сквозь него, в пустоту за спиной. Он что-то крикнул, губы шевельнулись под маской, но слов не было слышно. Просто показал большой палец вверх — жест более автоматический, чем осознанный. Рука дрожала, палец подергивался. Петров кивнул. Коротко. Попытался поднять правую руку, чтобы ответить тем же. Плечо поднялось, локоть согнулся, но пальцы не сжались. Кисть висела как чужой, тяжелый груз на тросике сухожилий. Боль отступила окончательно, сменившись ледяным, страшным онемением, которое ползло вверх по предплечью к локтю. Он протолкнул руку за ремень кейса, прижал ее к телу, пытаясь согреть остатком тепла от груди и живота. Чувствовал только давление ремня, не тепло, не холод — ничего.

Иванов снова прибавил газу, плавно, без рывка. Они уходили от места взрыва, оставляя за спиной догорающую базу, вернее, то, что от нее осталось. Снег уже затягивал следы гусениц, заметая доказательства их присутствия. Через час от следов не останется ничего, кроме едва заметной вмятины в насте. Метель, которая до этого казалась помехой, теперь стала союзником — белой стеной, скрывающей их от любого наблюдателя, с земли или с воздуха. Белый шум, белый мрак, белое забвение.

Иванов притормозил снегоход, Волков подъехал следом. Петров слез со снегохода. Ноги подкосились, он едва устоял, ухватившись за сиденье левой рукой. Правую он не чувствовал вовсе — она висела плетью. Подошел к Волкову, заглянул в лицо. Лейтенант был бледен, на лбу испарина, но глаза смотрели ясно.

— Жив? — коротко спросил Петров.

— Дышит пока, — ответил Волков, криво усмехнувшись.