Книга Ледяные волки, страница 35 – Александр Тамоников

Он начал с чистого листа. Выписал все шесть групп кода снова, в один ряд. Рядом начал строить условный график — черточками отметил длину пауз, точками — силу нажатия, где можно было ее определить по звуку.

Пауза между вторым и третьим знаками в третьей группе — чуть длиннее, будто оператор запнулся, подумал. Характерный заскок, сдвоенный, спотыкающийся удар в пятой группе, на цифре «семь» — будто передававший поспешил, поправился, ударил снова, с раздражением. Это не машинный ритм или передача устройства. Это человеческая неидеальность. Улика, оставленная в эфире, как отпечаток пальца на стекле или характерный износ подошвы.

Он посмотрел на цифры. Паузы. Сдвоенный удар. Это действовал не любитель, а человек, который работал с ключом годами. Офицер связи. Штабной. У них есть доступ к проводке. К нашим данным. К маршруту.

Соколов вернулся к своим записям. Цифра «семь» встречалась один раз. Цифра «пять» — дважды. Он закрыл глаза, отключил зрение, слух, все, кроме памяти. В абсолютной темноте сознания он прокрутил запись только что услышанного эфира. Мысленно отфильтровал помехи, усилил полезный сигнал. Звук очистился, стал кристальным. Да. Там, где должна была быть ровная, длинная последовательность знаков, он услышал его. Едва уловимый, но отчетливый сдвоенный щелчок, будто палец дважды, судорожно, коснулся контакта. Как раз на цифре «семь» в пятой группе. Совпадение? Возможно. Но совпадение в радиоделе — статистическая невозможность. Почерк как подпись. Уникален.

Он открыл глаза. Взгляд его был пустым, остекленевшим, устремленным в синюю, мертвую глубь льда перед собой. Внутри все — мысли, чувства, ярость, страх, желание действовать — оборвалось и застыло. Остановилось. Остался только факт. Холодный, твердый, неопровержимый, как глыба арктического базальта. Они были не просто в тылу врага. Они были в пасти, которую им открыли свои же.

Медленно, с трудом, как автомат на последнем патроне, сработавший на затворной задержке, он повернул голову к Петрову. Майор не двигался. Не издал ни звука. Только его глаза, эти две черные, бездонные точки в глубокой тени капюшона, теперь были прикованы к Соколову с такой силой сосредоточенного, нечеловеческого внимания, что казалось, они прожигали лед, воздух и расстояние между ними.

Соколов захлопнул шифроблокнот. Сухой, отчетливый, как выстрел, щелчок корешка о бумагу прозвучал в гроте оглушительно громко. Эхо побежало по ледяным стенам, затихая в темноте.

Он произнес ровно, без интонации, голосом, дребезжащим от долгого молчания, от напряжения голосовых связок и немыслимой, всесокрушающей тяжести открытия:

— Майор, передатчик в штабе. Кто-то из отдела снабжения или оперативного управления. У них наши координаты. Нас сдали свои.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 19 августа 1943 года. 10:00

Казалось, слово еще звучало в пространстве грота.

— Нас сдали свои.

Петров не шевелился. Его лицо, скрытое тенью капюшона и намордника, было непроницаемо. Только глаза — две узкие щели между обледеневшими ресницами — переместились с Соколова на карту, с карты в пустоту, с пустоты — снова на Соколова.

Тишина длилась пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Волков у входа перестал качать стволом ППШ. Иванов замер с полузастегнутым подсумком. Ковалева, обрабатывавшая рану пленного, подняла голову, не закончив движения, — бинт повис в воздухе белой, неподвижной полосой.