Книга Ледяные волки, страница 33 – Александр Тамоников

Он снова надел наушник — шипение вернулось. Его пальцы, почти автоматически, потянулись к телеграфному ключу на резиновых амортизаторах. Маленькая черная эбонитовая рукоять была отполирована до матового блеска. Он проверил большим пальцем через шерсть зазор между контактами — тоньше человеческого волоса. Упругость возвратной пружины — средняя, под его руку. Это был ритуал. Тактильное успокоение. Он не собирался передавать. Просто мысленно, без нажатия, простукивал в воображаемом эфире свой личный, выдуманный позывной: точка-тире-тире-точка-точка-тире. В-И-Х-Р-Ь. Никуда. Никогда.

В этот самый момент, сквозь бархатное, всепоглощающее шипение, прошла нить. Не звук. Электрический импульс. Короткий. Упругий. Живой. Соколов замер с абсолютной, физической неподвижностью. Даже диафрагма перестала двигаться. Кровь, стучавшая в висках, будто притихла. Весь мир сжался до точки в наушнике.

Он сделал движение рукой — плавное, выверенное, как у хирурга. Подкрутил ручку точной настройки на микроскопическую, почти неощутимую долю миллиметра. Сигнал выплыл из шума, стал четче, яснее. Это не была немецкая машинная передача с ее идеальным, бездушным ритмом. Не автоматический маяк. Это была ручная работа. Живая, человеческая рука давила на ключ где-то за сотни километров. И эта рука торопилась. Нервничала. Три коротких вызова. Позывной станции. Пауза. Длинная, нервная, на полтакта дольше устава. Ответ. Два знака — «принял, готов».

Группы по пять. Бесконечный, гипнотизирующий, монотонный поток. Ритмичный стук молоточка по наковальне, выковывающий смерть. Соколов схватил карандаш и шифроблокнот в прочном переплете. Грифель застучал по плотной, вощеной бумаге, переводя звук в знаки, ритм — в цифры.

— 3-1-7-8-2.

Пауза. Ровно три точки.

— 0-4-5-1-9.

Пауза. Короче.

— 1-1-2-0-8…

Почерк. Вот он, почерк. Настоящий радист слушает не цифры. Он слушает музыку передачи. Дыхание оператора. Его нервный тик. Этот — определенно торопился. Точки получались смазанными, короче стандартной длины. Тире — с легким, едва уловимым задиранием в конце, будто палец не просто отпускал ключ, а дергал его вверх. Между группами пауза не стандартные три точки, а две с небольшим хвостиком. Между словами — чуть дольше положенного, словно человек откидывался на спинку стула, восстанавливал дыхание, протирал лоб. И был легкий, едва уловимый, но знакомый присвист на низких частотах — признак плохо отрегулированного, возможно, полевого, возможно, изношенного передатчика. Лампы подсели, или конденсатор терял емкость.

Цифры лились три минуты семнадцать секунд. Соколов засек по своим наручным часам. Потом — контрольная группа. Пауза. Подтверждение приема — два коротких, отрывистых «точка-тире». И — резкое, абсолютное молчание. Эфир, будто уставший от этой смысловой вспышки, снова захлебнулся густым, плотным белым шумом.

Соколов откинулся на ледяную стену. В спину резко ударил холод. Он дышал ртом, выдыхая короткие, частые струйки пара, которые тут же застывали в воздухе мельчайшей ледяной дымкой. В глазах плавали и плясали желтые и синие круги от адского напряжения. Перед ним на странице блокнота, в столбик, аккуратным почерком инженера, теснились шесть групп цифр. Ключ. Теперь нужен был второй ключ. Одноразовый, сжигаемый после использования шифр, известный только группе «Буран» и узкой группе в Центре. Небольшая книжка в плотном сером переплете, где каждая группа из пяти цифр соответствовала букве, слогу или целой кодовой фразе. Он достал ее из внутреннего нагрудного кармана фуфайки, засунув руку под три слоя одежды. Бумага была холодной, шершавой. Он положил книжку рядом с блокнотом, прижал фонарь ближе, создав над импровизированным столом в синей пещере маленький, ярко освещенный островок.