Книга Поцелуй победителя, страница 15 – Мари Руткоски

Кестрель наступила в лужу. Земля была вязкой, растительность — редкой и низкой. Ее слишком легко заметить — спрятаться негде. Она загнанно дышала, сердце сжималось, ноги горели и с каждым шагом тяжелели. Стук копыт. Погоня. Крики.

Кестрель всхлипнула. Всадники мчались галопом где-то за спиной, прочесывали местность широким гребнем. Ее заметили, как кролика или лису. «Беги».

Кестрель рванулась вперед, не разбирая дороги, боясь оглянуться. Из горла вырывались хрипы. Она споткнулась, едва не упала, но продолжила бежать. Лошади остановились, значит, ее преследователи уже спешиваются, они совсем близко. Кестрель не хотела думать об этом. Не может все так закончиться.

Ее догнали и повалили на землю лицом в грязь.

Кестрель доставили обратно в лагерь. Идти она отказывалась, поэтому ее сначала волокли по земле, а потом несли на руках. Как и в первый день, ее вновь привели к женщине с проседью в волосах. Шею надзирательницы украшал тонкий лиловый след. Надо было убить ее. И запереть остальных узниц в камеры. Исчезновение Кестрель слишком быстро обнаружили, ей не хватило форы. Она снова допустила ошибку.

— Я же говорила, веди себя хорошо, и никто тебя не обидит, — вздохнула надзирательница и сняла с пояса хлыст.

— Нет! — Кестрель вся сжалась. — Пожалуйста, не надо, я больше не буду.

— Конечно, не будешь. — Надзирательница встряхнула хлыст, и он, щелкнув, развернулся во всю длину.

— Какой в этом смысл? — Голос Кестрель дрожал и срывался на фальцет. — Я ведь не смогу работать.

— Какое-то время. Зато потом, думается мне, ты станешь трудиться даже лучше.

— Нет! Пожалуйста! Зачем меня наказывать, если я этого не запомню? Я стану такой же, как остальные, и забуду, все забуду!

— На какое-то время твоей памяти хватит.

Кестрель попыталась вырваться, но чьи-то руки уже расстегнули платье, толкнули ее к воротам и привязали к решетке. Ветер холодил голую спину.

«Меня сто раз секли, — вспомнила она слова Арина. — Думаете, я боюсь наказания?»

Кестрель в ужасе заметалась, но веревки держали ее крепко.

— Принцесса, — произнесла надзирательница у нее за спиной.

Каждая мышца в теле Кестрель напряглась. Она вжала голову в плечи, едва дыша.

— У каждого узника внутри горит огонек, — сказала тюремщица. — Твой оказался особенно ярким. Всем будет лучше, если он погаснет.

Кестрель прижалась лбом к решетке, уставившись на унылый вид за воротами. Задышала часто и прерывисто. Раздался резкий свистящий звук, будто в небо взмыла хищная птица. Хлыст опустился, полоснул по коже. По ребрам что-то потекло. Кестрель не хватило мужества. Она услышала крик, в котором сама себя не узнала.

Когда-то Кестрель дорожила воспоминанием о том, как Арин пел ей. Она боялась забыть все это: плавные мелодии, идеально выведенные музыкальные фразы, выверенные паузы. Ей нравилось даже то, как он делал короткий быстрый вдох перед длинным пассажем. Но после того, как тюремщики отвязали Кестрель, избитую до полусмерти, — спина горела, ноги не держали, а кости будто превратились в желе, — после этого ей захотелось все забыть. И Кестрель совсем иначе взглянула на кружку в руках надзирательницы. Она протянула к ней руку, прося воды. Кружку поднесли к губам. У воды был знакомый металлический запах вечернего наркотика. Мысль о том, что Кестрель превратится в подобие остальных узников, отчего-то уже не пугала. Нет-нет, все забыть. В конце концов, какой смысл вспоминать о том, с кем ей не суждено быть вместе? О друзьях, которые умерли или покинули ее? Об отце, который ее не любит?