Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 37 – Айлин Лин

— Мрамор… Мрамор — это же решение! Моется, кипятка не боится, не ржавеет и карболка его не разъест! И эти ваши колёсики, чудо просто… И ни одной проклятой резьбы, где копится гниль… Кто вас надоумил, Александра Николаевна?

— Вы, — ответила я, улыбаясь. — В ту ночь, когда оперировали Ольгу, вы полчаса бранили мои деревянные столы. Я всё прекрасно запомнила.

Он удивлённо посмотрел на меня и вдруг громко от души рассмеялся.

— Вот оно как! Знаете, сколько людей слушают меня годами и не слышат? — он ещё раз огладил мрамор, будто не веря. — Сердечное вам спасибо, Александра Николаевна. Такой подарок дороже иного ордена, он сослужит добрую службу… А теперь расскажите, что вас привело ко мне? — вернувшись на своё место, он предложил нам сесть напротив.

Кивнув, я сразу же перешла к делу:

— У Зинаиды Модестовны через месяц свадьба, но кашель не даёт ей покоя. Доктора говорят «слабая грудь», советуют пить кумыс и жить в Италии, на том их лечение ограничивается.

Лицо Склифосовского мгновенно переменилось. Тёплая растроганность ушла, на нас посмотрел строгий врач, и в глазах его блеснул профессиональный гнев.

— «Слабая грудь», — повторил он с отвращением. — Кумыс и Италия. Знаете, барышни, сколько народу свели в могилу этими словами? Женщин нельзя подвергнуть осмотру — неделикатно, видите ли, — а что она тем временем угасает, это ничего, это поэтично… Подойдите, сударыня, — без перехода обратился он к Зине. — Не бойтесь, разглядывать вас в бальную лорнетку я не стану. Я вас просто послушаю. Давно ли кашляете?

— Лет с пятнадцати, — Зина шагнула вперёд, и я с облегчением увидела, что тон доктора её не пугает, а, наоборот, успокаивает, — но нынче хуже.

— Кровь бывала?

— Нет.

— Уже хорошо, — буркнул он. — Присядьте вот сюда. Дышите глубже, когда скажу… — он выслушал, выстукал, помял пальцами под ключицами, послушал спину, закончив, выпрямился. — Так, сударыня, а позову-ка я Сергея Петровича, он большой специалист по лёгочной части. Редкий профессионал, он же и посмотрит вашу мокроту под микроскопом, с окраскою. Есть палочка Коха, увидим. А если её нет, будем искать другую причину.

Я едва не задохнулась от благодарности — он сам предложил ровно то, ради чего я всё это затеяла!

— Александра Николаевна, вы позволите мне похитить вашу подругу на четверть часа?

— Да, конечно, Николай Васильевич, — кивнула я. — Зина, я буду ждать тебя здесь, — я мягко улыбнулась немного испуганной девушке. — Помни, ты не одна, я рядом, ничего не бойся.

Склифосовский увёл Зину в смотровую, а я, сцепив пальцы в замок, осталась ждать их в кабинете.

Из-за двери смотровой доносились голоса: густой бас Склифосовского и второй, незнакомый, повыше. Слов было не разобрать. Я сидела на жёстком стуле для посетителей и разглядывала кабинет: шкаф с журналами наблюдений да горшок с геранью на подоконнике, которую кто-то исправно поливал. По Кирочной, громко грохоча, проехала подвода.

Мой подарок уже укатили куда-то вглубь института. Забирая столик, служитель обращался с ним бережнее, чем иной санитар с больным.

Я долго думала, какой из ныне существующих материалов подойдёт для столешницы, и крашеное железо отмела сразу — оно ржавеет, а краска под кипятком и карболкой облупится за месяц. Стекло бьётся, как и фаянс с фарфором. Эмалированное железо было бы идеально, но нормальной медицинской эмали здесь пока не делают, а везти из-за границы долго и дорого. И был ещё один вариант, о котором я думала дольше всего. Нержавейка. Но пока её не существовало: без хрома и нормальных печей, без металлургии двадцатого века её не сваришь, даже знай я формулу наизусть. Поэтому выбор пал на мрамор. Да, кислоты он не любит, останутся матовые пятна, но ведь кислотой хирург по столу лить не станет, а всё остальное: кипяток, карболку, спирт и годы использования — камень выдержит лучше дерева и стекла.