Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 40 – Айлин Лин

— Жалованье тридцать пять рублей на первые три месяца, — уже не сдерживаясь, улыбнулась я. — Дальше по работе. Закупки, переписка, счета под началом Степаниды Кузьминичны. Подписываете обязательство о неразглашении: всё, что увидите в бюро, остаётся в бюро.

— Когда приступать?

— Завтра. И, Аграфена Тихоновна… Со мной и со Степанидой Кузьминичной общайтесь как сегодня. А вот с заказчиками извольте выбирать слова повежливее.

— Это я разумею, — Куницына встала и оправила юбку. — Своим правда, чужим учтивость. Так и покойный муж говаривал.

Пётр приехал в восьмом часу вечера, когда Настя уже зажгла лампы по всему дому. Вошёл в кабинет и, прежде чем сесть, вынул из портфеля тонкую папку.

— Есть новые сведения, Александра Николаевна. Докладываю.

Мотя внесла чай, поставила поднос и удалилась, оставив дверь в коридор приоткрытой на ширину ладони. Няня и не думала нарушать приличия.

— Начну с Сычёва, — Пётр раскрыл папку. — Игнатий Фомич существует и вправду потомственный почётный гражданин. Живёт на Лиговке, вдвоём с незамужней сестрой, дом свой, но скромный. За ним записана лавка колониальных товаров, и вот тут первая занятная подробность: лавка три года стоит с закрытыми ставнями. Патент выбирается исправно, торговли нет никакой. Прислуги не держит, по клубам не ходит, в карты не играет. Соседи говорят, тихий, богомольный, по средам ездит на Охту к зятю.

— И этот богомольный человек с неработающим делом выложил девять тысяч за чужие векселя? Сильно сомневаюсь, — покачала головой я.

— Ваше сомнение верно. Выложил не он, — Пётр перевернул лист. — Скупкой занимались два биржевых маклера, порознь, каждый по своему кругу кредиторов. Обоим платили щедро, с премией за молчание… Но один из них оказался сговорчивее: за вознаграждение он вспомнил, в каких бумагах получал расчёт. Часть суммы прошла билетами Лионского кредита. Бумаги на предъявителя.

У меня по спине пробежал противный холодок. Лионский кредит. Именно в эти билеты Горчаков перевёл деньги для Софьи. Именно эти бумаги исчезли из купе вместе с саквояжами, и с той ночи их никто не видел. Выходит, Зуев не залёг на дно, а вкладывает добычу в осаду моего двора, и вся эта возня с приставом куплена на деньги убитой женщины.

— Александра Николаевна.

Я подняла глаза. Пётр смотрел на меня внимательно, и по этому взгляду я поняла, что ход моих мыслей он вполне проследил.

— Я подумал о том же, о чём вы сейчас, — кивнул он. — В ту же минуту. И потому потратил время на дополнительную проверку. Билеты, которыми расплачивались с маклером, свежего выпуска, приобретены в декабре через банкирскую контору на Невском, законным порядком, с записью в книгах. Серии другие. К бумагам покойной княгини они отношения не имеют.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, — он выдержал паузу. — Это не те краденые деньги, Александра Николаевна… И тут начинается самое интересное.

Я налила ему чаю, чтобы занять руки.

— Сговорчивый маклер вспомнил и кое-что ещё, — продолжал Пётр. — Поручения на скупку он получал не от Сычёва. Тот только подписывал, что велено. Записки с указаниями, у кого и что покупать, приносил посыльный из конторы на Большой Морской. Контора называется «Р. Ф. Клейст и Ко».

— Клейст и Ко? Впервые слышу, — удивилась я.

— О, это почтенное заведение, — Громов, сделав глоток чая, откинулся на спинку кресла. — Патентно-комиссионная контора. Оформляет иностранцам привилегии на изобретения в России, и иногда русским за границей. Переводы описаний, торговые представительства, взыскания по договорам с заграничными домами. Существует лет двенадцать, репутация чистейшая, ни одной проигранной тяжбы. Хозяин, Роберт Фёдорович Клейст, ревельский немец, зиму живёт здесь, летом разъезжает: Рига, Берлин, Париж. Принят в коммерческом собрании, жертвует на лютеранский приют. Я навёл справки со всей осторожностью: за самим Клейстом нет ничего. Ни долгов, ни личного интереса к вам.