Книга Пятно на репутации его светлости, страница 87 – Алиса Князева, Василиса Лисина

Нет, с этим человеком работать — себе дороже.

Надо писать письма. Нужны новые связи, новые поставщики. Следует поговорить с друзьями, возможно, у кого-то найдутся надёжные люди, которые смогут заменить этих сомнительных просителей.

Я достаю чистый лист, макаю перо в чернила — и на мгновение замираю.

Когда-то отец сидел за таким же столом, вот так же склоняясь над бумагами, а я малой пробирался в его кабинет без спроса. Садился в угол и смотрел, затаив дыхание. Отец делал вид, что не замечает, но я знал: он знает. Иногда отец отрывался от бумаг, подмигивал мне и возвращался к работе.

У отца тоже был завод. Кажется, стекольный. Или суконный — не помню точно. В те годы я не успел глубоко погрузиться в его дела, а потом уехал учиться в Петербург. Когда отец умер, я был далеко, шла война. Дела перешли к Сергею, но мой брат слишком несерьёзно отнёсся к наследию отца, и теперь от него остались разрозненные крупицы, из которых мне нужно составить фактически, военную карту.

Всё это займёт не один день, да и отец всегда говорил, чем кручиниться над старым, лучше задуматься о новом.

И вот я здесь. На своём заводе. Делаю то же, что когда-то делал он.

Пусть всё идёт не так гладко, как хотелось бы. Пусть половина рабочих пьёт, а оборудование разваливается, и поставщики темнят. Я справлюсь.

Как говорили в армии: трудности закаляют характер. А он у меня, слава богу, есть.

Обмакиваю перо, чтобы вывести первую строчку письма старому другу Звягинцеву, который сейчас служит в Петербурге, но не успеваю коснуться бумаги. Дверь открывается без стука.

Я поднимаю голову. На пороге стоит человек.

Невысокий, худощавый, в приличном, но неброском сюртуке. Лицо узкое, с острым подбородком и глубоко посаженными глазами. Держится он спокойно, даже слишком спокойно для человека, который вошёл в кабинет без приглашения.

— Константин Дмитриевич Градов? — спрашивает он, и его голос звучит сухо, по-деловому.

— Допустим. А вы, простите...

— Моё имя вам ничего не скажет, — он достаёт из внутреннего кармана пачку бумаг и кладёт на стол передо мной. — А вот это, полагаю, скажет.

Я опускаю взгляд на бумаги. Они старые, пожелтевшие, с потёртыми краями. Но печать на них знакомая, подпись тоже.

Внутри что-то холодно сжимается.

Нехорошее предчувствие, которое крадётся из темноты, подбираясь всё ближе. Я поднимаю взгляд на незнакомца, но тот лишь спокойно ждёт, сложив руки перед собой.

— Что это?

— Долговые обязательства, — говорит он, и каждое слово падает, как камень в тихую воду. — Вашего покойного отца.

Я смотрю на бумаги. На знакомый размашистый почерк. На дату — почти двадцатилетней давности. На сумму, от которой хочется прочистить горло.

Это какая-то ошибка?

Обман?

Или у идеального отца, который никогда не ошибался, всегда знал, что делать, и научил меня всему, тоже были свои тайны.

Одна из которых сейчас лежит передо мной.

— Не знаю, — шепчет Меланья, шмыгая носом. — Я как взглянула, так, будто на кухне очутилась. У матушки. Будто я снова маленькая, а она блины печёт. Запах этот, масло топлёное, дымок... Я сейчас слюной захлебнусь, вот ей-богу, — она нервно смеётся сквозь слёзы. — Стою тут, как дура, а пахнет-то краской и скипидаром, а не блинами. Как это возможно?

Смотрю на неё и чувствую, как по спине пробегает холодок.