Книга Пятно на репутации его светлости, страница 83 – Алиса Князева, Василиса Лисина

Дверь в мастерскую приоткрыта. Изнутри доносится тихое шуршание, и я замираю на пороге, вцепившись в дверной косяк.

Меланья стоит на коленях перед грудой испорченных холстов. Вокруг неё разложены картины Сергея — кривые натюрморты и неудавшиеся пейзажи. Она сортирует их, откладывая одни в сторону, а другие — в большую кучу, видимо, мусора. Сейчас в руках у неё — моя картина.

Сердце падает в пятки.

— Что ты делаешь?

Меланья вздрагивает, оборачивается. Лицо у неё странное: растерянное, испуганное и одновременно восторженное. Она прижимает холст к груди, будто боится уронить.

— Барыня... — шепчет она. — Я... Сергей Дмитриевич велел прибраться в мастерской. Сказал, что здесь бардак, что старые работы только место занимают, а ему нужно чистое пространство для новых идей. Я и подумала: пока его нет, пока барин не зовёт, разберу тихонько...

Она замолкает и снова смотрит на картину. Я делаю шаг вперёд.

— Я её спрячу, — говорю я торопливо. — Ты только никому...

— Барыня, — перебивает она меня, и голос у неё дрожит. — Это что ж такое?

— Картина. Я же говорила, я учусь рисовать...

— Да нет же, — Меланья мотает головой. — Вы не понимаете. Я как на неё посмотрела, так... так...

Она судорожно сглатывает и вдруг начинает плакать. Беззвучно, но слёзы текут по щекам крупными градинами и падают на край холста.

— Меланья! — я подхожу к ней и присаживаюсь рядом. — Что с тобой? Что случилось?

Я сижу в небольшом кабинете при заводе. Если можно назвать так комнатушку с облезлыми стенами, поддувающим окном, затянутым ледяными узорами, и письменным столом, который скрипит от любого прикосновения. Передо мной стопка бумаг: реестры, счета, накладные.

Завод гудит. Точнее, должен гудеть, но вместо ровного рабочего шума я слышу лишь редкие удары молота в кузнечном цеху и вялое шарканье ног. Сегодня здесь тише, чем должно быть.

Масленица.

Половина рабочих просто не вышла. Кто-то празднует с семьёй, кто-то заливает в себя всё, что горит, а кто-то лежит пластом после вчерашнего. Я знал, что покупаю завод с дурной славой и расхлябанной дисциплиной, но одно дело — знать, а другое — видеть своими глазами.

Поднимаюсь из-за стола, накидываю китель и выхожу в цех.

Зрелище удручающее. В пролёте, где должны стоять рядами станки, — полутьма и холод. Окна затянуты грязью и копотью, сквозь них едва пробивается зимний свет. У дальней стены двое рабочих вяло перебирают жестяные листы, ещё один, привалившись к станине, спит с открытым ртом. От него разит перегаром так, что чувствуется за пять шагов.

— Подъём, — командую я громко.

Спящий дёргается, просыпается, мутными глазами обводит цех и, увидев меня, пытается встать навытяжку. Получается плохо — его качает как пьяного матроса на палубе. Хотя он и есть пьяный.

— Все сюда, — приказываю я. — Живо.

Собираются неохотно. Кто-то вылезает из-за станка, кто-то спускается с лесов у дальней стены, кто-то вытирает руки о промасленную ветошь. Я считаю по головам. Из тридцати работников на месте от силы двенадцать. Половина из них явно пила вчера, а может, и сегодня с утра. У одного под глазом наливается синяк — видимо, масленичные гулянья перешли в кулачные бои. У другого трясутся руки, и он прячет их за спину.

Я молчу. Даю им время осознать, что происходит. В армии этот приём работал безотказно: тишина давит сильнее, чем самый громкий окрик.