Книга Тарский горячий твой, страница 36 – Хельга Дюран

Но нихуя. Что-то было не так.

Ира была красивой. Очень. Всё такой же. Даже, наверное, ещё эффектнее, чем в молодости. Тридцать пять — прекрасный возраст для женщины, которая умеет за собой следить. Ухоженная, спокойная, безупречная. Ни одного лишнего движения. Ни одного неверного слова. Волосы уложены идеальными волнами, макияж ненавязчивый, подчёркивающий достоинства. Платье тёмно-синее, облегающее, но без вульгарности. Всё при ней.

Она говорила мягко, смотрела внимательно, даже коснулась моей руки за ужином — легко, почти невесомо, кончиками пальцев. Интимно. Доверительно. Как касаются того, кого считают своим.

И я должен был в этот момент вспыхнуть, должен был почувствовать то самое, ради чего столько лет ждал. Трепет. Волнение. Желание схватить её в охапку и унести в спальню, не дожидаясь десерта.

А я не вспыхнул. Вместо эрекции я почувствовал, что заебался.

Вот что было самым мерзким. Не разочарование даже. Даже не обида на себя. А просто глухая, тяжёлая усталость. И тупая, ноющая головная боль, которая появилась ещё где-то на середине ужина и всё нарастала, будто кто-то медленно, методично вкручивал мне в висок ржавый, тупой шуруп.

Мы поговорили. Конечно, поговорили. О чём говорят люди, которые не виделись пятнадцать лет? О дороге — перелёт тяжёлый, в Омске холодно, в Москве слякоть. О жизни — Ира устала, хочет перемен, ищет себя. О том, как ей тяжело дался этот год, как она устала от одиночества, как рада, что приехала именно ко мне. И я слушал. Кивал. Отвечал. Даже, кажется, улыбался в нужных местах.

Всё было логично, правильно, всё было так, как должно быть, но между нами не было искры.

Той самой, о которой пишут женщины в романах и из-за которой взрослые мужики делают глупости. Не было ни дрожи в пальцах, ни этой чёртовой тяги, когда хочется встать, подойти, прижать к стене и забыть собственное имя.

Ничего. Пустота.

А с Юлей была — вот в чём пиздец.

С девчонкой, которую я взял на работу. С зеленоглазой, наглой, слишком живой горничной, которая вечно болтает, переставляет мне вещи и суёт нос туда, куда её не просили. Которая падает в обморок от медведя, а потом целует так, что у меня крышу сносит к чертям собачьим.

С ней у меня искрило так, что я сам себя боялся.

Я налил Ласточке ещё вина. Красное, сухое, выдержанное. Она пила маленькими глотками, глядя на меня поверх бокала. Красиво. Картинно. Как в кино про богатых и счастливых.

А сам я поймал себя на том, что слушаю не её голос, а думаю, чем сейчас Юля занимается. И от этой мысли меня самого передёрнуло.

Что за бред? Что за детский сад?

Ирина улыбнулась мне через стол. Той самой улыбкой, от которой двадцатилетний Ванька из трусов выпрыгивал, улыбкой, которую я помнил все эти годы.

— Ты стал таким... надёжным, — сказала Ира.

Надёжный.

Это слово раньше грело. Раньше я хотел быть для неё надёжным. Хотел, чтобы она знала: я есть, я здесь, я никуда не денусь.

Сейчас оно прозвучало как будто про мебель. Про хороший, добротный шкаф из массива дуба. Про крепкую стену, за которую удобно спрятаться, если собственная жизнь трещит по швам. Но никак не про мужика, от которого сердце бьётся быстрее.

После ужина мы разошлись по разным углам. Ира ушла в свою комнату, а я остался в гостиной.

С полупустым бокалом, запахом хвои и ощущением, что меня наебали.