Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 281 – Лана Муар

— Эва, тебе надо поесть. Пойдем.

Я поворачиваюсь на голос Назара и иду к дому, не чувствуя как под босыми ногами сменяется на шершавую каменную ступень дощатый настил, греет ли поднимающееся солнце и пахнет ли воздух. Останавливаюсь на пороге, чтобы ещё раз посмотреть на зеркальную гладь озера и неторопливо проявляющиеся сквозь молочный туман деревья на том берегу, возвращаю на крючок плед, в который меня укутал Назар, найдя на площадке-пирсе, и перевожу взгляд на стол с приготовленным завтраком, который не хочу есть. Я ничего не хочу, только сердце екает, когда Назар, протерев полотенцем донышки у кружек с парящим в них кофе, переставляет и поправляет каждую на блюдце, прежде чем добавить молоко в мою. Екает, когда режет крупными ломтями ноздреватый хлеб и сыр себе на бутерброды, которые съест, не чувствуя вкуса. Как и я не почувствую ни одной ложки творога. Мы оба сломались и замкнулись, но Назар как-то держится и тащит меня за собой. Завтракать, обедать, гулять, ужинать, мыться и спать. Если можно назвать сном промежуток между тьмой и светом. Время, заполненное слезами и выламывающей ребра пустотой в груди. Несколько часов, когда я, лёжа в обнимку с медведем под одеялом, задыхаюсь от боли, которую ничем не унять, и мыслей, как Назар ещё может хоть что-то делать, если его выламывает так же.

Он осунулся и перестал бриться, чтобы я не замечала как обострились его скулы. Перестал улыбаться и стал прятать от меня красные белки остекленевших глаз. Но каждое утро вставал, спускался вниз и готовил завтрак, который мы не почувствуем и съедим потому, что только так поест другой. Мне было плевать на себя, но не на Назара, а он держался потому что не мог позволить себе наплевать на меня.

Механически орудуя ложкой, впихиваю в себя творог и бутерброд, запиваю все это парой глотков кофе и снова иду на площадку. Чтобы через минуту почувствовать накрывший плечи плед, услышать щелчок зажигалки и скрип кресла. До обеда больше не прозвучит ни слова. Нам не нужны слова, ведь они ничего не изменят и не вернут назад. К вечеру пепельница снова заполнится с горой, но Назар выкурит ещё две или три сигареты, прежде чем мы пойдем наверх и попробуем поспать. А с утра все снова повторится. Я проснусь и пойду смотреть на озеро, а Назар накроет мои плечи пледом, выкурит несколько сигарет, стоя рядом, и после позовет завтракать.

Я не знаю сколько дней прошло, сколько раз уже спускалась и стояла вот так, на краю площадки. Сколько смотрела в никуда и все ждала, когда же наконец остановится сердце. А оно выло, скулило, разрываемое на лоскуты, снова и снова выбаливало, возвращая меня в день, когда думала, что умерла. Я смотрела на воду и на крохотный кусочек площадки между мной и озером. Каждый день он становился все меньше и меньше. И достаточно было сперва шагнуть, а сейчас уже просто качнуться вперёд, чтобы оборвать этот ад, но взгляд находил цепочку браслета на щиколотке, и я отшатывалась назад. Я не боялась умереть сама, но боялась, что Назар шагнет следом за мной. Знала, что шагнет. Чувствовала это, как и его ладонь, которая находила мою и тянула назад. Молча. Без слов. Нам не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

Иногда в холодильнике заканчивались продукты и тогда мы шли гулять. Молча петляли по тропинкам, останавливались на их пересечении и сворачивали куда придется. Час, два или три. Не знаю сколько мы бродили по лесу, но каждый раз, когда возвращались обратно, в холодильнике появлялись продукты, среди которых стояла неизменная крынка с молоком, а на столе, завёрнутый в полотенце, хлеб и стопка чистого и отглаженного постельного белья. Будто в доме жил невидимый домовой, который начинал хозяйничать в наше отсутствие. Он заправлял генератор и приносил дрова к камину. Не забывал полить цветок в горшке и прятался, унося с собой мусор, стоило нам ступить на порог. Кажется, я даже один раз видела его со спины, спешащего укрыться в кустах, но подумала, что мне привиделось. Только перед следующей прогулкой выложила на тарелочку две конфеты и печенье – папа рассказывал, что его бабушка в деревне так делала, – и после прогулки увидела, что угощение исчезло, а на его месте появилась пригоршня земляники, которую мы разделили с Назаром поровну.