Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 267 – Лана Муар

— Просто, – замялась я и неожиданно для себя и хореографа призналась, – вам очень подходит.

Если Линда Аскольдовна и ждала от меня чего-то, то явно не такого. Ее брови на мгновение взметнулись вверх, губы сжались в тонкую линию, а потом я снова услышала смех, который мог принадлежать кому угодно, но только не женщине, сидящей напротив меня.

— Очень смелое заявление, Симонова. А я уже решила, что ты исчерпала весь свой лимит, когда потребовала перевод, – оглядев меня с ног до головы и задержав взгляд на моих сцепленных на ручках сумки пальцах, хореограф сделала крохотный глоток кофе, после выпустила ещё одну струйку дыма и снова вздернула одну бровь. – Может пора найти ещё каплю в своих запасах и сказать то, для чего пришла? Надеюсь, это не те радостные новости, после которых в раздевалке пустеет шкафчик?

— В смысле? – не поняла я.

— Симонова, если надумала уходить, скажи об этом прямо. Я не маленькая девочка и плакать не стану. Да, мне будет горько, но упрашивать и умолять не входит в список моих добродетелей. Если пришла за этим, тогда давай прощаться, – Линда Аскольдовна пожала плечами, примостила сигарету на блюдце и поднялась, протягивая мне ладонь, – Как хореографу, мне горько, что ты приняла решение бросить балет, но как женщина, я за тебя рада.

— В смысле? – снова повторила я, опешив от откровенности и странного вывода по поводу моего ухода.

— В коромысле, Симонова! – произнесла Линда Аскольдовна и снова рассмеялась. – Глупо отрицать, что у тебя есть всё, чтобы стать примой, но нет самого главного – желания. Так?

— Так, Линда Аскольдовна, но я пришла не поэтому.

— О-о-о, – протянула хореограф и даже пару раз обозначила аплодисменты. – Ну же, не томи меня, Симонова. Ты сегодня определенно решила удивлять. Какой-то дурацкий спор и ты в нем проиграла или я чего-то не понимаю?

— Я ни с кем не спорила, Линда Аскольдовна. На самом деле я пришла попросить у вас разрешения уйти пораньше, – выпалила на одном дыхании, а потом добавила. – По семейным обстоятельствам.

И честно говоря я бы не удивилась, если хореограф рассмеется мне в лицо. Балет, по мнению Линды Аскольдовны, плевать хотел на месячные, дни рождения, праздники и прочую чепуху. Единственное оправдание, по которому можно было пропустить репетицию, но не выступление, – смерть. А самая часто звучащая и от того нелепая причина, если бы и случилось чудо, подарила мне минут тридцать, максимум. Но никогда в жизни понимающую улыбку и ошеломляющую своей теплотой фразу:

— Можешь уйти во столько, во сколько нужно.

Я в принципе не рассчитывала на особый успех – тех же тридцати минут мне хватило бы. Наверное. А услышав настолько щедрое разрешение хореографа, уставилась на нее, как на инопланетянина, возникшего из ниоткуда. Я стояла, не веря своим ушам и потеряв дар речи. Ждала, когда губы Линды Аскольдовны искривятся в едкой ухмылке и выплюнут: «Купилась!». Только шли секунды, и ничего не менялось.

— Спасибо, Линда Аскольдовна, – прошептала я, кое-как отлепив язык.

Развернулась и почти вышла в коридор, когда в спину прилетело:

— Симонова, задержись на минуту.

«А вот сейчас и прозвучит то самое купилась,» – подумала я, закрывая дверь и поворачиваясь к Линде Аскольдовне.

Она снова посмотрела на мои пальцы, долго всматривалась в лицо, не говоря ни слова, а потом тихо спросила: