Книга Фиалковое сердце Питбуля, страница 266 – Лана Муар

— Назар! Я люблю тебя! Послушай…

— Считаю до трёх, Жанна. И поверь, в этот раз я с удовольствие отправлю тебя к Рыбе. Раз.

— Мы все равно поговорим, Назар!

— Два.

— Не хочешь по-хорошему? Хорошо! Сам приползешь!

Сбросив вызов, Жанна срывает Тэтешку, едва не зацепив Эву, и Глоку снова приходится рывком вернуть меня в сидячее положение.

— Босс!

— С-с-сука! – пару раз втягиваю воздух и выдыхаю. Не помогает. – Позвони Гёте. Пусть он меня порадует.

Я сатанею от того, что план Бати чуть не пошел псу под хвост, а Эву едва не переехали у меня на глазах, не успела она выйти. То, что творится внутри уже не ад. Ад был ночью. Сейчас сам Сатана покажется рядом со мной сявкой, а я уже не сомневаюсь, что Касим труп. Ровно так же, как и два наркоши в БМВ, тронувшейся вслед за Эвой, и в той, что проводила «меня» до офиса. Правда перед тем как грохнуть, каждого распущу на те самые пресловутые ленточки.

— Касим выдвинулся, босс.

— Мне они нужны живыми. И мы едем за автобусом.

— Босс, но…

— Я сказал, мы едем за автобусом, Глок.

POV. Эва.

Вместо того, чтобы переодеваться, я прямой наводкой иду на поиски хореографа. Разговаривать и просить отпустить пораньше при девчонках совсем не хочется. Линда Аскольдовна обязательно потребует озвучить причину и найдет ее недостаточно веской, а потом просто высмеет мою просьбу в лицо и на пару месяцев это станет иглой, вгоняемой под ногти при любом удобном случае. Если бы не видела своими собственными глазами, как хореограф доводила девчонок до слез, может и не стала заглядывать в кабинеты и спрашивать проходящих мимо преподавателей, где можно найти Линду Аскольдовну.

Первой странностью, которую я услышала подойдя к дверям, стал смех. Звонкий и жизнерадостный, он никак, совсем никак, не укладывался и не совмещался в моей голове с характером и внешностью нашего хореографа. Я сомневалась, что она вообще способна испытывать хоть какие-то эмоции кроме злости и ярости, и даже подумала, что мне показалось, а смеётся кто-то другой. Только прислушавшись и постучавшись, ещё больше удивилась тому, смех был Линды Аскольдовны, а она сидела в кабинете одна, прижав плечом к уху телефон. С крохотной фарфоровой кружечкой в пальцах одной руки и длинной тонкой сигаретой в другой. И кажется именно она выбила меня из колеи и заморозила на пороге с открытым от удивления ртом. Мы смотрели друг на друга – я удивлённо, а хореограф испуганно, будто застуканная за курением школьница, а никак не взрослая женщина, – и ни одна из нас не решалась первой нарушить повисшую между нами тишину. Из-за приоткрытой за моей спиной двери, поднимающийся с конца сигареты витиеватой змейкой, дым швырнуло в сторону форточки, а ноздри пощекотало смесью ароматов табака, крепкого кофе и тонкой ниточки чего-то миндального. Утонченное изящество безумно подходящее Линде Аскольдовне.

— Симонова, закрой уже рот и дверь, – первой заговорила хореограф, стряхнув столбик пепла на блюдце. – Я живой человек, а не бездушная стерва, как вы все думаете, и у меня, как у всех, тоже есть свои привычки и слабости, о которых в приличном обществе не сплетничают. Достаточно понятно?

— Да, – кивнула я и тут же замотала головой. – Я никому не скажу. Я даже не собиралась. Просто…

— Что? – женщина повернулась, откладывая мобильный на стол и одновременно с этим поднося к губам сигарету. – Что просто, Симонова? – повторила, выдохнув дым, и выжидательно выгнула бровь.