Книга Принц ненависти, страница 64 – Джаггер Коул

Я закрываю глаза, медленно выдыхая и вздрагивая. Снова почти чувственное ощущение охватывает меня, заставляя нутро пульсировать, а соски напрягаться под кружевной майкой, когда нота звенит чисто и ясно.

Боже мой, это прекрасно.

Неужели прошли «годы» с последней настройки? Возможно. Профессионально звукоизолированные комнаты, как эта, имеют свойство сохранять климат. Особенно если дверь была закрыта, и никто не входил годами, как упомянула Люсиль.

Я вздрагиваю, поднимая мизинец на квинту вверх от среднего «до», легко касаясь «соль» над ней. Снова звук — чистый мёд. Я нажимаю две ноты вместе, и тон хрустальный, чистый и идеально настроенный.

Мой пульс стучит в ушах, когда я подношу обе руки к клавишам. И прежде чем я осознаю, звук начинает литься из-под моих пальцев.

Это как дышать впервые за месяцы.

Впервые за месяцы я играю, и чувствую, что снова живу. Я даже не выбираю сознательно, что играть, оно просто начинает течь из-под пальцев — «Соната для фортепиано № 14 до-диез минор» Бетховена. Но это чувствуется так невероятно идеально в этот момент.

Для родословной пианино, на котором я играю. Для разрушающегося, но прекрасного старого дома, в котором я заперта. Для сломленного, злого и красивого мужчины, который преследует меня во сне и крадётся за мной тенью днём.

Мелодия тает из моего сердца и течёт сквозь конечности и кончики пальцев, разливаясь по клавиатуре. Мои глаза плотно закрыты, я чувствую, как двигаюсь в такт музыке — покачиваясь, танцуя, утопая в ней. Отдаваясь полностью звуку, пока последние дразнящие ноты не падают с пальцев и комната не затихает.

Время останавливается. Я позволяю затихающим нотам висеть в пространстве. Мои глаза остаются плотно закрытыми, будто их открытие разрушит этот идеальный момент. Моя грудь вздымается и опускается, соски напряжены и покалывают от соприкосновения с тканью. Чувственный жар разливается в моём нутре, пронизывая меня, пока я дрожу почти в физическом экстазе.

Идеально. Это идеа...

Я напрягаюсь, и волосы на затылке встают дыбом.

Я не одна.

Я разворачиваюсь и кричу. Или пытаюсь. Но звук застревает в горле — запертый, пойманный моим сердцем, пытающимся вырваться тем же путём.

Я вскакиваю на ноги, задыхаясь, когда мои глаза встречаются с массивным, дикоглазым силуэтом, нависающим позади, высасывающим саму душу из комнаты.

Оливер шагает в луч лунного света, как раз когда молния озаряет его окаменевшее, точеное лицо и тонкий шрам на нём, и я превращаюсь в желе.

— Я... я...!

Он пересекает пространство между нами за секунду. Я делаю жалкую попытку убежать, но я зажата между пианино и банкеткой.

Оливер останавливается прямо передо мной, превращая меня в пепел свирепым, огненным блеском в глазах, когда они опасно скользят по мне. Я вздрагиваю, когда его точеная челюсть скрежещет. Когда его глаза бесстыдно скользят по каждой части меня.

Его глаза становятся чёрными.

— Я... мне так жаль, — выпаливаю я, голос дрожит. — Я уйду...

— Подожди.

Я вздрагиваю, сердце снова подпрыгивает к горлу. Кожа покалывает.

Пульс бешено бьётся.

— Я...

Прежде чем я успеваю повернуться, или побежать, или сделать что-либо вообще, его рука поднимается, мощная, жилистая и сжимает мою — не настолько сильно, чтобы было больно, но достаточно сильно, чтобы было ясно: теперь не убежать.