Книга Принц ненависти, страница 67 – Джаггер Коул

Она могла бы быть одета лишь в туман.

Я стискиваю зубы, впитывая вид гладкой спины, изгиба бёдер, кружевных белых стрингов между её упругих ягодиц, когда она садится на банкетку передо мной.

— Что мне играть?

Я позволяю вопросу повиснуть в воздухе.

— Удиви меня.

Роза медленно кивает, и я представляю, как шестерёнки вращаются в её голове. Её брови хмурятся так греховно очаровательно, губы сжаты, прежде чем она медленно выдыхает.

Её руки протягиваются, тонкие запястья на позиции, натренированные пальцы замирают в готовности.

И затем она начинает играть.

Первые ноты звенят, как разбитое стекло, из-под её пальцев — как лёд, разбивающийся на замёрзшем пруду. Мне требуется секунда, но я быстро узнаю жуткий, разбитый звук «Гносиенны № 1» Эрика Сати. Тоже невероятно сложное произведение для хорошего исполнения.

И Роза играет его далеко за пределами «хорошо».

Я моргаю, в изумлении глядя, как её пальцы танцуют по клавишам. Клянусь, эта девушка могла бы играть «В лесу родилась ёлочка», и я был бы загипнотизирован.

И именно это и происходит: чертовски загипнотизирован. Это странная комбинация восхищения мастерством, смешанного с сырой, необузданной похотью. Дело не только в том, как она одета. Дело не только в том, как я пожираю её идеальное тело взглядом. Это всё перечисленное плюс её талант.

Плюс тот факт, что даже если она боится меня, и даже если я держу её в этой странной ситуации, загнал в угол в этой комнате, где я буквально приказал ей играть для меня, как какой-то безумный король, она всё равно чувствует музыку.

Она полностью одержима ею, поглощена. Её тело всё ещё покачивается, и её глаза всё ещё закрыты, когда её пальцы изящно танцуют по пианино.

Я так потерян в моменте, что всё ещё смотрю сквозь неё, когда она заканчивает. Когда она останавливается и поворачивается ко мне, я снова просыпаюсь, как выходящий из сна.

И затем?

Затем я двигаюсь, даже не понимая, что делаю. Потому что это невозможно остановить.

Роза тихо вздыхает, но на этот раз не от страха. Или, по крайней мере, не от того же страха, что был в её глазах, когда она смотрела на меня раньше. Она встаёт с банкетки, но не убегает.

Она дрожит. Её соски твердеют под кружевом майки. Её глаза расширяются, щёки заливаются румянцем, когда она отступает к пианино, а я приближаюсь к ней.

Она дрожит, тихо задыхаясь, когда моя ладонь скользит по её щеке, сжимая подбородок. Я просовываю пальцы назад, скользя в её волосы и внезапно сжимая их в кулак.

Её глаза расширяются.

Её рот открывается голодно, нетерпеливо.

Она всхлипывает.

Мы застыли в моменте, глядя друг на друга, как сквозь стекло. В следующую долю секунды мой рот врезается в её.

Это самый жестокий, грубый, неумолимый и дикий поцелуй в моей жизни.

Я целую её так, будто перестану дышать, если остановлюсь. Я целую её так, будто она — лекарство от проклятия, разрушающего меня изнутри, проклятия, которое утащит меня во тьму и уничтожит.

Я целую её так, будто знаю, что прежде чем умереть, я должен в последний раз ощутить вкус добра в этом мире.

И когда она тихо всхлипывает, и когда её рот открывается для моего языка, это как будто на краткий миг точка в конце предложения моей жизни исчезает, как дым на ветру.

На мгновение появляется надежда. Есть шанс, что у меня есть будущее, которое не заканчивается тьмой и ненавистью. И я держусь за этот момент изо всех сил, страстно целуя её, пока время и остальной мир тают.