Онлайн книга «Знак леопарда»
|
Фон Рустен по-прежнему лечился в клинике профессора Борового. Он был допрошен следователем прямо в больничной палате. Репортеров к нему не допускали. Саблин попросту загулял. Последний раз Красовский видел его на ступеньках полицейского управления, где они с приставом давали показания по делу леопарда. Выполнив все, что от него требовали, Валентин решил подумать о себе и, не жалея сил, претворял в жизнь мечту об отдыхе. До Красовского, который неожиданно для себя был завален по горло работой (слава — вещь коварная, клиент шел «косяком»!), долетали лишь пересуды о похождениях пристава в столичном трактирно-ресторанном мире. Встревоженный слухами о едва предотвращенной дуэли между Валькой и грузинским князем Шервашидзе, Красовский бросился на выручку друга. После долгих консультаций и поисков он обнаружил его в отдельном кабинете на втором этаже ресторана «Самарканд». Саблин, укрывшись пестрыми цыганскими шалями, безмятежно спал на бархатном диване. За столом, хранившим следы роскошного ночного пира, сидело полуголое белокурое существо, напоминавшее подвыпившую фею, и вяло ело яблоко, запивая его чем-то из хрустального бокала. Адвоката потрясло количество бутылок, разбросанных по ковру. Фея улыбнулась, защебетала что-то по-французски и выставила из пены кружев босую молочную ножку. Но Красовский отринул грешные мысли и принялся расталкивать храпящего пристава. Тот завозился, сладко сопя, приоткрыл один глаз и пролепетал: — Mon ami, moralement je sui’s toujours physique, mui’s physiquement je sui’s devenu moral[19]. Больше Красовский ничего от него не добился, как ни старался. Он вернулся домой, где, погрязнув в тяжбах, стал терпеливо ждать, когда Валентин выдохнется и с ним можно будет разговаривать по-человечески. Произошло это не скоро. Затрещали морозы. Декабрь выдался в Петербурге на редкость суровый. Молодежь пропадала на катках. Витрины лавок и магазинов обновлялись к грядущим праздникам. Близилось Рождество. За пять дней до окончания отпуска с Саблина наконец соскочила распутная дурь, и однажды утром он предстал на пороге адвокатской квартиры, заметно похудевший и осунувшийся. Ледяная ванна, подготовленная Степаном, стала первой порцией лекарства, рюмка зубровки внесла решающую лепту. К полудню Валентин, отдохнувший душой, нежился у жарко натопленной печки, щурясь, точно кот, и потягивая крепкий кофе. В два часа к адвокату в гости неожиданно нагрянул выписанный из клиники фон Рустен, вид коего внес в душу Красовского некоторое смятение. Из долгого и обстоятельного рассказа адвокат узнал, что вся эта история началась именно тридцатого марта сего года, душной тропической ночью, осенившей безмятежную столицу державного принца Ахо — городок Абомей. * * * Монго вышел на веранду гостиницы и присел на ступеньки. Жара наскучила ему. Багровый расплавленный солнечный диск на западе тонул в мутном пыльном мареве. На востоке над хребтами гор небо уже синело по-вечернему. Но прохладой и не пахло: ни дуновения ветерка, ни облачка. На заднем дворе гостиницы грызлись на куче мусора тощие собаки. Трое негров, прислонившись к стене, лениво наблюдали за собачьей сварой. Облезлый унылый марабу, привязанный к перилам веранды на радость постояльцам, манкируя обязанностями придворного шута, грустно дремал, поджав розовую голенастую ногу. Монго тихо свистнул. Марабу приоткрыл глаз, строго изучая бездельника в мокрой от пота рубашке. Нахал бросил какие-то объедки, и марабу смягчился. Заходящее солнце окрасило вершины гор в оранжевый цвет. Где-то у подножия этих оранжевых пирамид бродило слоновье стадо. Худой большеухий слон, наверное вожак, вел в этот час свой народ на вечерний водопой. Извилистая речка поила глинистой водой буйволов, зебр, антилоп, теснящих друг друга у кромки воды. Неподвижный воздух был густо насыщен запахами нагретой пыли, горячих камней, горькой полыни, потных звериных тел и тошнотворным ароматом гниющей падали — недоеденной добычи обожравшегося льва. Монго, раздувая ноздри, впитывал, словно древние благовония, этот терпкий дух той самой Африки, где небо, горы и саванна не менялись миллионы лет, а человек по-прежнему смело звал своим братом дикого зверя. Монго чувствовал, что здесь ему хорошо, как нигде. Здесь он хотел бы остаться навсегда. И умереть он хотел бы тоже здесь, на этой жесткой, сожженной солнцем, такой нерусской траве. |