Книга Любовный треугольник, страница 97 – Элла Савицкая

— Я должен был понять. А я поступил, как мой отец. Пошёл на поводу у принципов и гордости.

Упоминания Тиграна Армановича отрезвляет, и я снова пытаюсь отстраниться, но Давид не пускает.

— Это в прошлом теперь, — шепчу, сражаясь и с ним, и с собой.

— В прошлом — это когда сожгли мосты и живут дальше. А у меня зажигалка в руках, а поджечь не получается.

Сжимает мое лицо, царапая воспалённую кожу бинтом, и убивает взглядом. Опускаю глаза, чувствую его боль, как свою. Она у нас одна на двоих вот уже сколько лет. И я, как и он тоже не могу воспользоваться зажигалкой. Хотя каждый раз чиркаю ею, но позволяю пламени погаснуть.

— И ты меня прости, — проговариваю сипло, — если бы я знала тогда, что все будет так…

Крепко сжимаю веки, а потом чувствую его губы на своих. Прикосновение отчаянное, осторожное. Как к крылышку одной из моих обезумевших бабочек. Всхлипнув, прижимаюсь в ответ. Мы не целуемся, это совсем не так. Мы просто дышим друг другом, как смертельно больные кислородом в последний раз.

Замерев, даём нашему дыханию смешаться. Ничего вокруг словно больше не существует, кроме нашей общей боли. Я не обнимаю Давида. Только ладонями в его вздымающуюся грудь утыкаюсь, слушая родное сердце.

Пропуская его удары через свою кожу. А он… Он прижимает меня к себе. Мы оба знаем, что ничего не вернуть и не исправить. Время, оно ведь безжалостно. Но и отказаться сейчас друг от друга не в состоянии.

Не знаю сколько мы так стоим. Кажется, что очень долго, но для меня это быстротечные мгновения. Их так мало, что если бы можно было, я бы жизнь свою отдала за то, чтобы продлить их.

Прикрыв глаза, я разрешаю себе положить голову ему на грудь и покачивать меня из стороны в сторону как ребенка. Так мне хорошо. Так больно чуточку меньше.

— Что у тебя с рукой? — спрашиваю спустя какое-то время, осторожно оттянув его ладонь в сторону.

Бинт пропитался кровью. И мне больно от этого.

— Не важно, — пытается отмахнуться, но я не даю.

Растягиваю небрежно связанные концы, и испытываю фантомную боль при виде рваных ран.

— С ума сошел? Ты хоть обработал их?

— Заживёт, Оль.

— Не заживёт. Там осколки, Давид.

Приближаю к лицу его руку, всматриваясь в поблескивающие от света лампы кусочки стекла.

— Садись давай.

Подтолкнув его к стулу, приношу из комнаты аптечку и свои щипцы для бровей. Сажусь рядом с Давидом и вручив ему телефон с включенным фонариком, внимательно исследую кожу.

Она вспорота в нескольких местах. Некоторые царапины неглубокие, а некоторые очень. Кровь продолжает сочиться из них. Не понимаю, как ему может быть не больно…

— Зачем ты это сделал? — корю его, доставая осколки. Они такие маленькие, что почти незаметны. — Так нельзя.

— Знаю. Я бы обработал потом.

Вздохнув, откладываю щипцы и обильно пропитываю вату перекисью водорода.

— Будет печь, — предупреждаю перед тем, как прижать ее к ранам, но Давид даже не дёргается.

Поднимаю глаза на него и задыхаюсь. В его взгляде столько тепла, что у меня душа переворачивается.

— Ты такая красивая, Оль…

И хоть я вроде как не считаю себя человеком, которого легко смутить, сейчас я чувствую, как мои щеки вспыхивают. Быть красивой для него — особенно…

Под безотрывным взглядом черных глаз перебинтовываю ладонь и осторожно затягиваю концы, чтобы не развязались.