Книга Вербы Вавилона, страница 89 – Мария Воробьи

С тех пор она все так и прятала.

Убартум заметила – она все замечала, старая зоркая жрица. Перед ней цепенели, перед Шемхет – нет. Шемхет во многом не была такой, как была Убартум: не была так тверда, так умна, так осторожна. Но, несмотря на все это, Убартум видела в Шемхет свою преемницу.

И как-то раз, держа мертвую руку, омывая ладонь с короткими грязными ногтями, Убартум сказала Шемхет поговорку:

— Кто чувствует стыд, тот начинает чувствовать долг.

Шемхет запомнила ее слова и больше никогда не забывала.

Но что было милосердием для тех, чьих близких она обмывала, то не становилось привлекательностью для нее. И редкие мужчины, входившие в этот час в храм, проходили мимо. От нее веяло строгостью, чем-то, с чем очень сложно восславить богиню Иштар праздником плоти.

Шемхет опустила голову, а, когда подняла, то увидела, что напротив нее села дочь сногадателя, красавица с точеными ноздрями, в золоте и тонком голубом наряде. Шемхет знала ее – дом сногадателя соседствовал с домом Арана, и там росли две сестры-близнеца. Набонид думал когда-то получить одну из них в невестки, но и Аран, и сами сестры этому воспротивились: они выросли рядом и были хорошими друзьями, а девушки любили уже других, тоже братьев, за которых потом и пошли замуж.

Дочь сногадателя улыбнулась Шемхет, а Шемхет кивнула ей. Она знала имена сестер, но не могла отличить одну от другой. Такая знатная дама могла остановиться в воротах храма, в своей крытой повозке, но она почему-то выбрала пройти в храм. «Чтобы все видели ее красоту», – подумала Шемхет и поморщилась от злой мысли, от самой себя. Ей было неуютно.

С самого детства вычеркнутая своими обетами из лихорадочной круговерти влюбленностей и страстей, она не знала, что делать с тем, когда тебя не выбирают, когда выбирают не тебя.

Дочь сногадателя ушла с богато одетым человеком – не прошло и двух часов.

День ушел в сумрак вечера, и тогда Шемхет ушла со своего места, не выбранная никем, и ей было очень горько, и она очень злилась на себя, что ей было горько. Она не хотела идти в свой храм, ведь жрицы там знали, куда она пошла и зачем, и дали ей с собой средства, чтобы не зачать ребенка, и помогли выбрать день, когда лучше всего идти – они, наверное, даже если не спросят, будут ждать ее с большим любопытством, и будут приглядываться к ее походке, к ее губам… Это было бы неприятно Шемхет, даже если бы она покончила с этим делом. А уж тогда, когда ее не выбрали! Раньше она могла бы пойти во дворец и переночевать с сестрами, но теперь ее там никто не ждал.

Ощущая себя нежеланной и лишней, Шемхет решила остаться при храме Иштар, если позволят. Они иногда проводили вместе службы: рождение, любовь, война шли рука об руку со смертью. Раскрашенные, яркие, прекрасные жрицы Иштар сменялись монотонными, черными, устрашающими жрицами Эрешкигаль в ритуальных одеждах – и всякий, кто видел это, содрогался.

Шемхет пошла к самой Бей-Аситу. Она ожидала увидеть тетю в хлопотах – храм Иштар был огромным, сложным, требующим внимательного управления. Но Бей-Аситу сидела в кресле и просто наблюдала, как рабыни сворачивают одежду, упаковывают вещи. Она казалась бледнее обычного и как будто более отрешенной.

— А, племянница. Садись со мной. А вы, – сказала она рабыням, – заберите все это и сверните в зале, там и оставьте. На завтра немного останется. А оттуда носить легче.