Книга Мой Рим, страница 106 – Верона Виера

Но я уже ничего не вижу, буквы расплываются, потому что глаза внезапно застилают слезы.

Вытираю.

Читаю: «Ты проиграл, урод! Я отымел ее. Она теперь моя».

От этой лжи я сперва теряю дар речи, не верю, что так может быть.

— Это… это просто надпись! Все было не так! – мотаю головой и подхожу к Ромке ближе. Прицельно ищу в его глазах понимание. – Мне пришлось, Ром, это сыграть!

— Пришлось?! – он снова усмехается, не верит. – А по-моему, ты просто заигралась. Со мной, с ним, с этой гребаной чайкой! На хрена, Верон? Хотела отомстить за придуманную тобой же детскую фантазию? Поздравляю! Ты – шикарная актриса! Просто гениальная. Прямо в сердце!

Я больше не в силах оправдываться и слушать его обвинения, доказывать, что все было по-другому.

Нагло глядя ему в глаза, я демонстративно отпускаю его телефон над стойкой. Он громко ударяется о столешницу.

— Да пошел ты к черту! – скалюсь на него, как волчица. – Пошли вы все к черту со своей любовью! Ненавижу вас всех!

Хватаю сумку со стула, с дивана телефон и обуваюсь.

— Блины забери, – буркнув на меня, он отворачивается.

— Я тебе пекла, идиот! Ешь, не обляпайся!

Убегаю прочь из этой уродской квартиры. Все плывет перед глазами. Ничего не вижу из-за слез.

Останавливаюсь, вспомнив про костюм, и выдыхаю с ветром свою никчемность.

Я должна забрать его, чтобы больше не возвращаться и чтобы у него не было повода меня вернуть. Не хочу его больше видеть. Никогда!

Распахнув дверь, я ураганом залетаю в квартиру, сметаю помехи на своем пути. Не разуваясь, прямиком в ванную – беру свой костюм, парик, зубную щетку. Не смотрю на Ромку, все равно не вижу. Только размытый силуэт у стойки.

— Диван неудобный, смени! В машине – намного лучше! – кричу напоследок и хлопаю дверью.

И тут же останавливаюсь, прижимаюсь. Тяжело дышать. Порциями выплевываю воздух, скопившийся в груди и вставший поперек горла.

Что-то ударяется о дверь изнутри, следом раздается Ромкин крик:

— Сука!

Вот я и рухнула в оркестровую яму.

Глубоко.

По самые гланды!

Плетусь домой почти на автомате, путаясь в мыслях и чувствах. Разве можно одновременно любить и ненавидеть, хотеть побить и обнять. Крепко-крепко.

Люди, как серые пятна, проплывают мимо.

И я, похоже, теперь одна из них.

* * *

Третьи сутки лежу пластом. Не могу смотреть на еду. Иногда пью, потому что воды во мне почти не осталось. Телефон отключен. Лежу под одеялом – не хочу никого видеть: ни Ромку, ни Фабио, ни наши яркие обои.

Мама разрешила сегодня остаться дома взамен на обещание быть вечером в порядке.

Я буду.

Позже.

Еще чуть-чуть. Но сил нет встать.

Глупая, глупая смерть – смерть от любви.

Настойчивый звонок в дверь заставляет все же подняться. Открываю.

На пороге стоит подруга, в ее руках мое любимое овсяное печенье с шоколадной крошкой. Она делает попытку улыбнуться, но я слишком разбита, чтобы улыбаться в ответ.

Запускаю Лену внутрь и тут же бросаюсь обниматься. Я думала, у меня больше нет слез, но оказалось, что есть.

Объятия подруги запускают во мне все по новой, и Ленка не выдерживает, заражается от меня водопадным настроением.

— Катастрофа? – она хлюпает носом вместе со мной.

— Угу.

Стоя в обнимку, мы несколько минут ревем в коридоре.

— Что случилось, Верон? – она первой успокаивается и отстраняется от меня. – Я не могла дозвониться несколько дней. Пришлось позвонить твоей маме.