Книга Пончик с озорным прицепом, страница 36 – Инга Максимовская

ему не позволил вот так жить. И уж точно с такой матерью, как ты. Он же у тебя слаще

морковки не видит ничего, — кривится Даров.

Он сейчас что? Он говорит, что отобрал бы у меня Ваньку, если бы... Если... Господи, а

вдруг он узнает? Не знаю как, но вдруг. И он свои угрозы претворит в жизнь. От его голоса по

спине тянет холодом. Как тогда. Ничего не изменилось.

— Ты бы отобрал у матери ребенка? — опасно. Я балансирую на самом краю.

— А что видит твой ушастый с тобой, например? На хрена нужна мать, которая дешевые конфеты

покупает на праздник? Я бы сделал так, что он жил бы иначе. Как и должен мой наследник. Но

увы, у героев альпинистов, видимо, мнение на этот счет иное.

— Слава богу, что он не твой. Ванька мой, и я могу дать ему в миллиард раз больше, чем ты

со своими деньгами и раздутым эго, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Чтобы никак

не выдать своего страха, который Даров за версту чувствует, как хищный зверь.

— Расслабься. У тебя бы и не вышло. А чужие сопляки мне ни впились, никуда, — хмыкает этот

мерзавец. — И бледность тебе не идет. Ты бы железо проверила что ли. Жрете всякую дрянь. А

увольнять тебя я не приказывал. Просто так совпало. Зачем мне? Давно не интересно.

— Тогда почему ты тут? Почему не уехал?

— Дела надо закончить, Дашка-Чебурашка. Отель ваш я решил снести. Построю торговый центр. С

мэром мы все обсхляли. Сразу куча рабочих мест откроется. Городу этому вонючему сделаю

одолжение. Ну, за тебя похлопочу. Уборщицу с опытом работы там с руками оторвут. Ты же у нас

фея швабры и тряпки. Слушай, а как так вышло, что гордость курса, великая надежда всех

преподавателей, пошла сортиры мыть с красным дипломом? Расскажи. Интересно же.

Я еще не слышу почти. Меня всю трясет. Мелкой такой дрожью, как при лихорадке. И издевки

Игоря отлетают от меня, словно горох. Мне на них плевать, потому что я умираю, выгораю

изнутри. Это не страх даже. Какой-то сверхъестественный ужас, выкручивающий суставы,

ломающий и ледяной.

— Эй, ты что, обиделась что ли? Поныч, прости, я не хотел, — ни капли раскаяния в его

голосе. И лицо такое самодовольное. Хотел он. Очень хотел меня втоптать в грязь. Но у него

не вышло, только потому что мой страх сильнее обиды и самолюбия. — Ну не хочешь, не

рассказывай. Слушай, помоги мне одеться. Надоело дома сидеть. Хочу развеяться. Отвези меня в

бар какой-нибудь. Оторвемся. Ты, поди, сто лет в люди не выходила.

— У меня сын. Ему шесть лет. Время ночь. Таскать ребенка по злачным местам я не собираюсь.

И оставлять его одного дома ради того, чтобы ты развеялся, я не стану. Ты гость, Даров.

— Но ты меня боишься, — он читает меня, сканирует. Он меня знает. А я его не забыла. —

Поэтому до сих пор не выгнала. Чего ты боишься, Понка? Не ври, что увольнения. Ты же не

можешь, в самом деле, держаться за эту убогую работу? Ты боишься, что я не простил тебя?

— А тебе было за что меня прощать? Тебе? — я от стресса и неожиданности скалюсь, но

выглядят мои потуги жалко. — Даров, уже начни понимать, что на тебе не сошелся свет клином.

Ты не пуп земли. И ты прав, мне стоило давно тебя выгнать. Но я тебя жалею.

— Ты? Меня? Дура. Себя пожалей. И щенка своего. А у меня все отлично. — Поэтому ты

пытаешься самоутвердиться, унижая нас с Ванюшкой?