Книга Пончик с озорным прицепом, страница 34 – Инга Максимовская

Если честно, я уже вообще сомневаюсь, что мне нужны эти кирпичи. Нужно было просто, как я и

хотел, сравнять с землей это убожество и построить на его месте торговый центр. Но... как

оказалось, здание историческое наследие этого мерзкого городишки. И даже его реконструкция —

страшный головняк. Пришлось наобещать мэру златые горы. И все ради чего? Точнее, ради кого.

Эта толстая Дашка-Чебурашка не стоит таких затрат. Но я уже закусился. Мне просто чертовски

хочется сделать с ней то, что она сделала со мной. Разрушить до основания, как гребаный

отель.

— Так зачем вы звоните тогда? Ну, раз не соскучились, — обиженно зудит Светка.

— Уволь Дарью. Просто выкинь на улицу. Не взирая на то, что она мать-одиночка. Просто

сократи, придумай повод, — скалюсь как зверь. Зачем мне это? Чтобы держать строптивую Дашку

на коротком поводке. Лишившись работы, она будет держаться за обещанный мной гонорар зубами.

Бросаю трубку на уродскую крошечную кровать, от которой у меня болят уже все бока. Как на

ней пацан-то спал? Это же не место отдыха, а пыточное приспособление. И вся эта комната,

увешанная дешевыми постерами с хоккеистами, — просто келья. Маленькая, словно мышиная нора.

И вот ради этого Дашка меня предала? Ради такой жизни убогой? А ведь могла бы королевой

жить. Я же ради нее готов был луну с неба шайбой сбить. Кольцо, это чертово, дотрагиваюсь до

тонкого золотого обруча, болтающегося у меня на шее на дорогой цепочке. Зачем я его таскаю

постоянно? Напоминанием о том, что никому нельзя верить, только себе.

— Дядь, там это... — детский голосок, словно из фильма ужасов, совсем рядом раздается. Я

вздрагиваю, чувствуя, как по спине проходит волна ледяных мурашек.

— Стучаться тебя не учили? — зло бурчу я, глядя на мальчишку, супящего нос. На мать он

похож. А вот на козла, с которым Дарья мне изменила, совсем нет. Что-то знакомое вижу в нем,

но не могу уловить что.

— Я стучал. И это, вообще-то, моя комната, — пламенеет ушами пацан. — А то, что вы глухой и

старенький, это не я виноват.

— Кто старенький? — от такой наглости я не сразу нахожу, что мне делать. — Я старенький?

Сам ты...

— Ну вот, я же говорил. Старенькие люди не всегда соображают, что говорят. Дядя, я мальчик.

Ваня я. Я не могу сам быть стареньким.

— Оооооо, — стону я. Этот сопляк меня доведет до нервного срыва.

— Вам плохо, да? А вот мой папа был молодой и красивый. И он был сильный и никогда не

стонал вот так. А еще он очень добрый был. И вы злой.

— Ты чего приперся? — еще немного, и я точно очумею. Голова, кажется, лопнет.— Про папу

своего геройского мне рассказать. Ты сам то его ни в жисть не видал. Откуда тебе знать,

какой он был? Отвали.

— А, там это, мама омлет приготовила и яичную лапшу. Она вкусная, — не обижается пацан.

— Кто? Мама?

— Ой, ну какой вы. Лапша, конечно же, — расплывается в улыбке Ванечка. Зуба переднего у

него нет, и поэтому он выглядит ужасно комично. — Мама сама ее делает из теста. Потом режет

полосочками и варит на курином бульоне. Вкуснища. Вкуснее ваших омаров.

— Да ты их не пробовал никогда, — хмыкаю я.

— Ну и не надо. Не нужны мне омары ваши, — врет мальчишка. Врет. Он всё хочет попробовать.

Но его дура мать не может ему дать ни черта. Идиотка проклятая. Не жалко мне их. Хорошая