Книга Пончик с озорным прицепом, страница 38 – Инга Максимовская

Который её сделал вот такой. Идиотка. Я злюсь на неё? Странно, но нет. Она сама свою судьбу

создала.

— Не кружится голова? — Понка протягивает мне руку. Заглядывает в глаза. Тревожится?

Конечно, она же у нас мать Тереза, всех жалеющая. Вечно всем помогала. А сама живёт теперь в

нищете. — Игорь, не тошнит? Посмотри на меня.

— Отвали, — выдёргиваю руку из ладони Дашки-Чебурашки. Она тёплая у неё. И её прикосновения

иглами впиваются под кожу, ползут по венам, втыкаются в мозг, сердце, душу. Мне её не жалко.

НЕ ЖАЛКО. Она-то меня не пожалела. — Обойдусь без твоей помощи.

— Даров, ты так и не ответил на мой вопрос.

— Какой?

— Что ты за человек такой? То просишь помощи, то «отвали». Ваньке машинку обещаешь

отремонтировать и тут же отталкиваешь его. Зачем ты тут? Почему?

— Не знаю, — почти рычу я. — Может, чтобы паука убить.

— Но ты даже этого не сделал, — кривит губы чёртова Понка.

— Потому что тогда в твоём доме не останется ни одного хозяина. И пацан твой вырастет нюней

и тряпкой. Таким же, как ты. Или как папаша его, космонавт.

— Мой папа альпинист. И он герой. И мама у меня лучше всех, ясно? — чёрт, я совсем забыл

про сопляка, который отирается рядом. — И паука я не боюсь. Не буду бояться, потому что я

как папа. Скажи ему, ма...

Дашка молчит. Поджала губы и молчит, как партизанка. Смотрит на меня странно, словно это я,

засевший в тёмном углу, паук. Брезгливо, без ненависти. И это ужасно неприятно. Точнее, это

просто вымораживает.

— Конечно, Ванюша, — наконец выдавливает из себя Дарья. — Сходи в кухню, принеси дяде Игорю

водички. Давай, милый. Нужно уметь отвечать на дурное хорошим. А я пока помогу ему

устроиться в кресле. Прихвати ещё подушечку.

— Ты меня решила придушить? — шепчу, проводив взглядом маленькую фигурку мальчишки,

бросившегося исполнять просьбу матери. — Или утопить. Фантазии у тебя как не было, так и

нет. Это же практически одно и то же.

— Ещё раз скажешь что-то гадкое при моём сыне, я тебя... — её глаза мечут молнии. И

склонилась она ко мне так близко, что я чувствую огненный запах разозлённой женщины.

Сглатываю липкую слюну, тут же наполняющую мой рот. Этот её локон надо лбом непослушный. Она

так всегда из-за него страдала, и сейчас закручивается спиралькой, как у мультяшки.

— А что такого? Я неправду сказал? Его отец совсем не герой, я разве не прав? Это ты врёшь

сыну.

— Прав ты, Даров. Его отец не герой. Он подонок и трус. Вот только тебя наша жизнь не

касается. Мы прекрасно жили с сыном без твоей правды. С моей. Понял? И не выкинула я тебя из

своего дома совсем не потому, что ты меня напугал. Я тебя пожалела. А теперь жалею, что

пожалела.

— Не ври. Ты испугалась. И до сих пор боишься, — шиплю я, борясь с одуряющим желанием

вспомнить вкус её лживых губ, забыв о брезгливости. О том, что эти её губы целовал чужой

мужик, о том, что ими она шептала ему слова, которые должна была мне говорить. — Отойди от

меня, поняла? Слышишь?

Не знаю, как Дашка. Но я в своём голосе слышу нотки паники. И это совсем не то, чего я

добивался, пробираясь в жизнь предательницы Понки.

Она буквально отскакивает от меня. Отшатывается, как от прокажённого. Боится она. Врёт, что

не боится.