Книга Синдром отмены, страница 73 – Виктория Сталь

Кирьян замолчал. Достал ещё одну сигарету, но не закурил, просто вертел в пальцах.

— Я стоял над ним и думал: «Это просто работа. Ты делал это раньше. Сделай и сейчас». И не мог. Что-то сломалось. Тумблер. Я посмотрел на него и увидел не цель. Увидел человека. Маленького. Спящего. Который не сделал мне ничего плохого. Я развернулся и ушёл. Заказчика предупредил: если тронешь их, я вернусь за тобой. И он не тронул. А я перестал быть наёмником.

Герман слушал. Не перебивал.

— Это и есть выбор, — сказал Кирьян. — Не когда легко. Когда трудно. Когда вся твоя жизнь кричит: «Делай как привык!» А ты говоришь: «Нет». Ты сделал это сегодня. Она знает. И я знаю. И ты знаешь.

— Я не чувствую, что сделал.

— Потому что ты помнишь только то, что чуть не убил. А она помнит, что ты остановился. И это правда. Обе версии правда. Но жить с какой из них, выбирать тебе.

Герман посмотрел на свои руки. Те самые, которые сегодня сомкнулись на её горле. Те самые, которые вчера держали её ладонь. Те самые, которые завтра будут держать оружие, чтобы защитить её. Он сжал их в кулаки, медленно, до побелевших костяшек. Потом разжал.

— Я выберу её версию, — сказал он.

— Правильно.

— Но я не забуду свою.

— И это правильно.

Герман долго молчал. Огонь в камине почти прогорел, только угли ещё тлели, красные и золотые, как засыпающий зверь.

— Я не знаю, как жить с тем, что я сделал, — сказал он наконец.

— С тем, что чуть не убил её?

— Нет. С тем, что я убивал. Раньше. Годами. Тех, кого приказывали. Я не считал. Не запоминал лиц. Они были просто целями. Но теперь... теперь я вижу их. Во сне. Иногда когда не сплю. Они смотрят на меня. И я не знаю, что им сказать.

Кирьян помолчал. Потом сказал, медленно, как будто каждое слово было камнем, который он доставал из глубины:

— Ты хочешь знать, что я думаю?

— Да.

— Я думаю, что ты им ничего не должен говорить. Потому что они мертвы. А мёртвым не нужны слова. Мёртвым нужно только одно, чтобы их смерть что-то значила. Не для них. Для живых.

— И что значит их смерть?

— Это решать тебе. Ты можешь провести остаток жизни, истязая себя виной. И тогда их смерть будет значить только то, что одним убийцей стало больше. А можешь использовать то, чему тебя научили, чтобы защищать. Спасать. Охранять. И тогда их смерть станет частью чего-то большего. Не искуплением, искупления не бывает. Но смыслом. Тем смыслом, который ты сам в это вложишь.

Герман поднял голову. Посмотрел на Кирьяна.

— Ты говоришь как священник.

— Я говорю как человек, который убивал. Не так много, как ты. Но убивал. И я сделал выбор. Не тот, который стирает прошлое, его не стереть. А тот, который даёт будущему шанс.

— Какой шанс?

— Шанс быть другим. Не тем, кем тебя сделали. А тем, кем ты сам решил стать.

Герман кивнул. Медленно. Но в этом кивке было что-то новое. Не согласие, принятие. Принятие того, что прошлое не исчезнет. Но оно может стать фундаментом. Не тюрьмой. Фундаментом, на котором можно построить что-то другое.

— Я хочу стать тем, кто защищает, — сказал он.

— Ты уже стал.

— Нет. Я только учусь.

— Это и значит стал. Тот, кто учится, уже не тот, кем был.

Огонь прогорел до углей. Кирьян подбросил ещё одно полено, последнее из связки, которую они нашли в подвале. Завтра нужно будет идти за дровами в лес. Завтра нужно будет думать о связи с Мартой, о плане дальнейших действий, о том, как долго они смогут оставаться в этом доме незамеченными. Завтра будет много дел.