Книга Синдром отмены, страница 2 – Виктория Сталь

У плиты стоял парень.

Невысокий, худощавый, в растянутом свитере с чужого плеча и с растрёпанными русыми волосами. Пальцы в татуировках, микросхемы, провода, бинарный код. На носу очки в тонкой оправе, съехавшие набок. Лопаткой он ловко переворачивал яичницу и что-то напевал под нос.

Герман замер в дверях. Приготовился.

Сейчас парень обернётся. Сейчас увидит его лицо, всё, без намордника. Шрамы, перекошенную челюсть, пустые дёсны. Увидит и сделает шаг назад. Или отдёрнет руку, как от прокажённого. Или просто замолчит, уставившись с тем особенным выражением, смесью страха и брезгливости, которое Герман изучил до мельчайших деталей за годы своей службы.

Парень обернулся.

Посмотрел на Германа. Пауза. Две секунды.

И он улыбнулся. Широко, открыто. Совершенно без страха.

— О, цербер пожаловал.

Герман не шевельнулся. Парень склонил голову набок, разглядывая его, как разглядывают старого знакомого, с которым сто лет не виделись.

— А говорили, страшный. А он просто уставший. — Пауза. — И мокрый. Ты слюни подбери, у меня тут хата, а не питомник.

Герман не ответил. Машинально поднёс рукав ко рту, вытер подбородок. Жест получился дёрганым, неестественным.

Из-за его спины вышел Кирьян.

— Это Мика. Не обращай внимания. Он всегда много болтает.

Мика фыркнул. Снял сковороду с огня и ловко перебросил яичницу на тарелку. Движения у него были точные, выверенные, несмотря на дурашливый вид, руки работали как у хирурга.

— Садись, цербер. Яичница стынет. — Он пододвинул тарелку через стол. — И не смотри так. У меня не намордник, но кусаюсь я тоже больно. Особенно когда голодный. А я, вообще-то, и так готовил себе.

Герман медленно опустился на табурет. Тот жалобно скрипнул под его весом. Кирьян сел напротив, достал пачку сигарет, закурил. Дым закружился под лампочкой, потянулся к потолку.

— Ешь.

Герман посмотрел на тарелку. Яичница. Желток ещё подрагивал. Хлеб, поджаренный до золотистой корочки. Простая еда. Слишком простая для человека, который три месяца питался баландой и собственными мыслями.

Он не взял вилку.

— Завтра начнём думать, как вытаскивать Эльвиру.

Его рука замерла над столом. Кирьян выдохнул дым, стряхнул пепел в пустую кружку.

— Она уже три месяца как жена Александра Романова. После свадьбы носит его фамилию. — Он помолчал. — Но это неважно. Важно то, что он с ней делает.

Кирьян сунул руку во внутренний карман и достал мятый конверт. Жёлтая бумага, затёртая на сгибах. Слишком тонкая для того, что внутри.

Фотографии легли на стол. Три штуки.

Первая: Эля в белом платье у алтаря. Лицо застывшее, как маска. Глаза смотрят в объектив, но словно не видят его. Фальшивый жемчуг в волосах. Пальцы, сжимающие букет так, что костяшки побелели.

Вторая: Эля у окна. Исхудавшая. Ключицы торчат, как птичьи кости. Синяки на запястьях, четыре тёмных пятна, след чужой хватки. Волосы спутаны, нечёсаны. Она смотрит куда-то за стекло, но за стеклом только серая стена соседнего особняка.

Третья: Эля смотрит в камеру. И вот этот снимок был самым страшным. В её глазах ничего. Пустота. Так смотрят люди, которые перестали ждать.

— Марта передала, — сказал Кирьян. — Та горничная, что ушла с ней в дом Романовых. Наш единственный канал.

Герман смотрел на фотографии. Его рука лежала на краю стола. Пальцы медленно сжимались, косточки белели, ногти царапали клеёнку. Дыхание стало глубже. Тяжелее.