Книга Синдром отмены, страница 8 – Виктория Сталь

Пауза. Тишина. Дождь за окном почти стих.

— С того дня мы не разговаривали. Не дружили. Не общались. Но когда бой заканчивался, он всегда смотрел, живой ли я. И я смотрел, живой ли он. Этого хватало. Без слов.

Мика молчал. Потом тихо спросил:

— И поэтому ты его вытащил?

— Не поэтому, — Кирьян покачал головой. — Я вытащил его, потому что в тот день, в яме, он пошёл на Гнилого первым. Он мог не идти. Мог стоять в стороне, ждать, пока меня убьют, а потом попытаться в одиночку. Но он пошёл. Без приказа. Без выгоды. Просто пошёл и спас мне жизнь.

Кирьян поднял кружку. Кофе давно остыл, но он сделал глоток.

— Такие долги не прощают. Их отдают.

— И ты отдаёшь.

— Да. И я отдам. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Мика медленно кивнул.

— Ладно. Я с вами.

— Я знаю.

— Нет, ты не понял. Я не просто «помогу со взломом». Я с вами. До конца.

Кирьян вгляделся в его лицо. Худое, бледное, с синяками недосыпа под глазами. Мика никогда не был бойцом. Он был хакером, трусом, паникёром, и сам это знал лучше всех. Но сейчас он смотрел на Кирьяна без привычной дурашливости. Серьёзно. Твёрдо.

— Ты уверен? — спросил Кирьян.

— Нет. Но я всё равно с вами. Кто-то же должен будет потом заштопать вас обоих.

Кирьян хмыкнул. Протянул ему сигарету. Мика взял, хотя обычно не курил. Затянулся и закашлялся. Кирьян усмехнулся.

— Дилетант.

— Заткнись.

Они сидели на кухне, пока дождь за окном не стих. Пока кофе не остыл окончательно. Пока сигареты не кончились. Двое мужчин, которые не умели говорить о чувствах, но только что сказали друг другу всё, что было нужно.

В дальней комнате спал цербер. Ему снилась Эля, он не помнил снов, но помнил ощущение. Тёплое. Светлое. Живое.

Завтра начиналась подготовка. Завтра начинался путь.

Но сегодня у них ещё была ночь. Одна ночь покоя перед войной.

Глава 2. Тряска

Герман проснулся от тишины.

Это было странно. В яме тишины не существовало, всегда что-то гудело, капало, скрежетало. Охрана перекрикивалась через решётки. Собаки лаяли в соседнем отсеке. Где-то капала вода, и этот звук сводил с ума сильнее, чем боль. Тишина в яме означала только одно: сейчас что-то случится. Тишина была предвестником боли.

Здесь, в цокольной квартире Кирьяна, было иначе. Тишина была просто тишиной. Глубокой, вязкой, наполненной только шорохом дождя за окном и скрипом половиц где-то в глубине дома. Герману потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: он не в яме. Он на свободе. Он в безопасности.

Безопасность. Ещё одно слово, которое он забыл.

Он сел на диване. Тело отозвалось болью, тупой, фоновой, привычной. Двадцать три шва натянулись на спине, плечах, груди. Ожоги на шее горели даже в покое. Челюсть ныла, как больной зуб, неправильно сросшаяся кость давила на нервы, и это давление не прекращалось ни на минуту. Герман коснулся лица. Пальцы наткнулись на пустые дёсны с левой стороны. Там, где раньше были зубы, теперь была только гладкая, заживающая ткань. Он провёл языком по этому месту и отдёрнул. Вкус крови. Опять.

Он встал. Медленно. Осторожно. Каждое движение требовало усилия. Мышцы затекли за ночь, суставы скрипели, как несмазанные петли. Он натянул футболку, которую Кирьян оставил на стуле, чистую, чужую, пахнущую стиральным порошком. Она была ему тесна в плечах, но это было даже приятно. В яме он носил одно и то же три месяца.