Книга Синдром отмены, страница 9 – Виктория Сталь

По пути в кухню он остановился у двери в ванную. Маленькая, с облупившейся краской на косяке и треснувшим зеркалом на стене. Герман толкнул дверь. Та подалась с тихим скрипом.

Зеркало висело над раковиной, старое, в потёках, с чёрным пятном в углу, где отслоилась амальгама. Но оно работало. Отражало свет. Отражало лицо.

Герман долго стоял и смотрел.

Новые шрамы поверх старых, карта насилия, вырезанная на коже. Перекошенная челюсть, кость срослась неправильно, нижняя губа теперь чуть отвисала, из-за чего лицо казалось вечно перекошенным в гримасе. Пустые дёсны там, где раньше были зубы. Ожоги на шее, четыре полосы, воспалённые, багровые. Он поднял руку, тронул лицо. Пальцы не узнавали его. Под ними была чужая кожа, чужие шрамы, чужая боль.

На полке у зеркала лежала бритва. Одноразовый станок, простой, с пластиковой ручкой. Рядом баллончик пены для бритья. Наверное, Мика забыл. Или Кирьян оставил специально. Неважно.

Герман взял бритву. Рука дрожала. Он заметил это не сразу, просто пластик в пальцах ходил ходуном, мелко, противно. Он сжал рукоятку сильнее, но дрожь не ушла. Она стала только заметнее.

Он выдавил пену на ладонь. Начал наносить на щёки. Пальцы скользили, оставляли неровные полосы. Пена пахла ментолом и чем-то химическим, запах был резким, почти тошнотворным. Но Герман продолжал.

Лезвие коснулось кожи. Он провёл бритвой по щеке, слишком сильно. Слишком неуверенно. Кожа натянулась, лезвие зацепило старый шрам, и по щеке побежала кровь. Тонкая алая струйка, смешиваясь с белой пеной, закапала в раковину.

Герман замер. Посмотрел на своё отражение. Кровь на лице. Пена. Дрожащая рука с бритвой.

Он аккуратно положил станок на край раковины. Опёрся обеими руками о фаянс. Опустил голову.

— Не сейчас, — сказал он себе. Тихо. Хрипло. — Не сейчас.

Он смыл пену и кровь холодной водой. Вытерся полотенцем. Порез на щеке продолжал сочиться, но он не обращал внимания. Просто вышел из ванной и закрыл за собой дверь.

В кухне уже горел свет.

Мика стоял у плиты, опять жарил яичницу, опять что-то напевал под нос. Сегодня мелодия была другой, более медленной, почти грустной. Увидев Германа в дверях, он не вздрогнул. Кажется, уже привык.

— О, проснулся. Я уж думал, ты в спячку залёг до весны. Садись, завтрак готов, — он развернулся с тарелкой в руках и осёкся. — Ты что, брился?

Герман машинально коснулся щеки. Пальцы испачкались в крови.

— Неудачно.

— Я вижу. Садись, у меня есть пластырь. И перекись. И бинт. И вообще, кажется, я теперь твой личный врач, так что привыкай.

Он усадил Германа за стол, ловко обработал порез, заклеил пластырем. Руки у него были твёрдые, никакой дрожи. Герман заметил это и почему-то успокоился.

— Ты всегда такой суетливый? — спросил он.

— Всегда, — Мика улыбнулся. — Это моё проклятие. Кирьян говорит, что я много болтаю. Но на самом деле я просто не умею молчать. Мне страшно в тишине.

— Почему?

Мика помолчал. Поставил тарелку перед Германом. Яичница. Опять. И кусок хлеба. И кружка горячего чая.

— У меня брат был, — сказал он, садясь напротив. — Старший. Когда мы были мелкими, отец пил. Сильно. Мать ушла, когда мне было шесть. Я её почти не помню. А отец... он злой был, когда пил. И бил нас. Сначала просто так, потом с выдумкой.

Герман перестал жевать. Мика смотрел куда-то в стену, но взгляд у него был отсутствующий.