Книга Молчаливая слушательница, страница 79 – Лин Йоварт

Теперь же холмы запеклись и пожелтели. Они усеяны узловатыми скелетами деревьев, которые тянут к раскаленному небу иссохшие ветви. Молят Бога об облегчении страданий.

Я испускаю долгий, давно сдерживаемый вопль. Соседи далеко, они не слышат криков даже в глухой ночи – уж я-то знаю.

Хотя порой мне было любопытно. Любопытно, не просыпаются ли ночью Барбара, Роберт или Колин (наши ближайшие из далеких соседей), не думают ли, склонив голову: «Что за звук?», прежде чем вновь погрузиться в сон? Или Боскомбы в своей бессонной муке – не считают ли они, что это кричит Венди?

По растрескавшейся цементной дорожке иду к куриному загону, отведя взгляд от колоды в куриной крови. Здесь, стоя в тишине пустого двора, я понимаю – Рут ушла насовсем. Я больше никогда ее не увижу.

Прячась от безжалостного солнца, стараясь держаться тени, бреду назад в дом. От жары руки отяжелели и распухли.

Распухли.

Как мертвые губы отца.

Теперь я прибавляю шагу и не останавливаюсь до самой спальни.

Ничего не изменилось, но изменилось все. Простыня по-прежнему натянута на холодный подбородок, вентилятор по-прежнему крутится, жара по-прежнему удушает. Однако я должна посмотреть.

Вновь пять шагов до кровати. Делаю вдох – глубокий, медленный. Берусь за свисающий угол простыни. Угри в животе взвиваются на дыбы. Пусть все скорее закончится. Чтобы я покинула это место раз и навсегда.

Рывком откидываю простыню и одеяла. Живот сводит, рот заполняется желтой зернистой рвотой.

Отец мертв, мертвее некуда. А вокруг шеи крепко-накрепко затянут его собственный ремень.

Август 1944 года

Уже шесть месяцев он ее не бил – ни счетной книгой, ни рукой.

— Я так счастлива, – сказала Гвен Барбаре.

Та возникла на пороге, не прошло и получаса после возвращения Гвен и Джорджа из родильного дома.

С первого дня знакомства Барбара являлась на ферму Хендерсонов непрошенной, пешком одолевая полторы мили, – выпить чаю. В приходах соседки не имелось никакой закономерности, их невозможно было предугадать, и Гвен постоянно казалось, будто Барбара ее оценивает – ни дать ни взять свекровь. Испекла ли Гвен с утра печенье? Чисто ли в кухне? Сушится ли белье на веревке по понедельникам?

— У меня подарок для крохи.

Барбара протянула сверток, и Гвен ощутила укол вины – вспомнила, как рассказала ей о своей беременности.

— Когда я ждала Колина… – затянула Барбара.

— Ты радовалась? – перебила Гвен.

Правда, тут же пожалела о своем вопросе: если верить Арнольду, у Колина были «проблемы с головой» из-за кислородного голодания при рождении.

При первой встрече Колин привел Гвен в замешательство. Мальчик был красивым, сильным и с чудесным характером, но почти никогда не смотрел в глаза, а еще вертел головой так и эдак, словно слышал звуки, недоступные другим. Хотя какой же Колин мальчик, одергивала себя Гвен, – он всего на три года младше ее. Она испытывала к нему необыкновенную признательность, поскольку Колин прекрасно доил коров, убирал навоз и справлялся с другими бесконечными делами на ферме. Гвен так не сумела бы.

Еще Колин был прекрасным слушателем. В первое утро своей бесплатной работы в помощь Джорджу он принес на кухню половину ведра молока, которое они пили ежедневно. Гвен машинально предложила мальчику чаю. Колин с улыбкой кивнул и уселся во главе стола, на место Джорджа. За чаепитием Гвен вдруг разговорилась, начала рассказывать о том, как ей нравилось работать у Стэна в Уиллшире и какой виноватой и ущербной она себя чувствовала, живя у двоюродной бабки, – незваная, нежеланная. Каждое утро Колин приносил молоко, садился пить чай, слушал и кивал, часто повторяя за ней слова. Никогда не выражал недовольства крепостью заварки и с большим воодушевлением поедал печенье с изюмом. Шли дни и недели, и Гвен начала получать настоящее удовольствие от присутствия Колина, от того, как вежливо и трогательно он вторит ее словам…