Книга Птицеферма, страница 101 – Татьяна Солодкова

С порога кидаюсь к шкафу в поисках чистого платья.

Мой праведный гнев плавно трансформируется в злость на саму себя. Ну чего мне стоило броситься с крыльца вниз, как и ожидал от меня Пингвин? Он не успел бы поймать…

Слышу, как скрипит кровать. Не оборачиваюсь.

Пересмешник подходит ко мне, останавливается за спиной. Мне кажется, чувствую его приближение каждой клеточкой своего тела.

— Все нормально? – спрашивает осторожно. Не прикасается, не подходит слишком близко.

— Нормально, – буркаю.

— Повернешься?

Нет. Не хочу. Нужно успокоиться.

Но я снова не сдерживаюсь – поворачиваюсь. Пересмешник находится от меня на расстоянии вытянутой руки. В штанах (значит, наведался в свою бывшую комнату), но с голым торсом, только с повязкой из моей порванной на лоскуты простыни поперек ребер. Глаза серьезные, внимательные. И у меня возникает вопрос: какого черта я прежде пялюсь на его тело, а только потом поднимаю взгляд к лицу?

— Чья кровь? – спрашивает спокойно, оценив мой внешний вид.

Хлынуло из Пингвиньего носа на славу – мой сарафан будто обдало струей из-под крана.

— Пингвина, – отвечаю нехотя.

— Приставал?

— Нет, – бормочу, отводя взгляд, – случайно разбил нос о мое колено.

— Я с ним поболтаю.

И столько уверенности и скрытой угрозы в этом голосе, что я снова вскидываю глаза.

Я ничего не понимаю. Ни-че-го. Почему Пересмешник так ко мне относится? Отчего снова готов спасать и оберегать, когда сам вчера едва не погиб? Опять же по большей части из-за меня.

Что за привязанность с первого взгляда? А если мы были знакомы в прошлой жизни, то тогда какого черта он мне лжет?

Терпеть не могу игры.

Ненавижу ничего не понимать.

— Ты не мой телохранитель, – огрызаюсь, отступая назад.

С размаха врезаюсь спиной в дверцу шкафа. Шиплю от боли, потираю ушибленное место.

Вспышка. Глаза затопляет белым светом.

Еще одна…

— Хватит! – кричу, сбрасывая чужую ладонь со своего плеча. – Ты не моя нянька и не мой ангел-хранитель!

— Эм… – звучит за спиной. Осторожно, будто если со мной говорить резко, то могу и накинуться.

— Хватит! – уже рычу.

Мы в каком-то полутемном помещении. Входная дверь с ободранной обивкой, штора, наполовину сорванная с карниза и висящая на нескольких последних петлях, грязная, засаленная. Под ногами осколки посуды, смятый пустой пакет из-под какой-то сублимированной пищи.

Сверху слышится грохот.

Вскидываю глаза. Мы стоим у подножия лестницы. Она не такая, как в доме Валентайнов – широкая, с резными перилами. Эта лестница узкая, с протоптанными ступенями и давно не метенным мусором по углам.

Сверху летит пустая бутылка. Бум – падает на первую ступень. Звяк – на следующую. Дзинь – катится дальше.

Как завороженная слежу за полетом пустой тары до тех пор, пока та не преодолевает всю лестницу и вдребезги не разбивается у моих ног.

Со второго этажа доносится отборная брань. Голос хриплый, но совершенно точно – женский.

— Эм, я вызову медиков…

Шмыгаю носом, обнимаю себя руками, но так и не оборачиваюсь.

— Я сама вызову бригаду. Я сама со всем разберусь, – перечисляю резко, будто каждым словом вколачиваю в стену гвозди. – Это – мое дело. Это – мои проблемы. Уходи!

— Эмбер, я хочу помочь.

Ник настолько редко зовет меня полным именем, а не сокращенным или придуманным им прозвищем, что это обращение бьет сильнее любой пощечины. Он на самом деле за меня волнуется. А еще сейчас – жалеет меня. И от этого мне особенно тошно.