Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 33 – Элен Бергман

Токе сделал паузу, следя за тем, как разглаживается морщина на лбу конунга.

— А девицу... её похитили. Сбежавшие пленные, не знающие чести, ворвались в покои и украли молодую жену ярла прямо из брачной постели. Мы уже снаряжаем погоню, мы в ярости, мы ищем её по всем шхерам. Найти её надо раньше, чем найдёт её Амлайб. А как найдём — деваться ей будет некуда. Она уже будет считаться женой Хокона перед людьми и богами. Может уже в её чреве дитя. Твоё слово, конунг, останется нерушимым, а Гэллоуэй — твоим.

Свейн долго смотрел на бушующее море, где в серой пене исчезла карга. План Токе был дерзким, пропитанным ложью и солёной кровью, но он давал единственный шанс сохранить лицо и власть, и Данию.

— Шесть свидетелей, — повторил Свейн, и на его губах проступила ледяная усмешка. — И кинжал... Что ж, пусть яшма на его рукояти станет свидетелем её «замужества».

Он обернулся к притихшему Хокону, который всё ещё сжимал разбитое лицо.

— Слышал, «новобрачный»? Теперь ты не насильник, ты — безутешный муж. Иди на пристань. Если мы не найдем её в море, ты найдешь её в аду, но она должна вернуться в Еллинг как твоя жена.

И судьба, не знающая жалости, продолжила плести свои нити, связывая воедино ложь датских берегов и солёную ярость штормового моря.

Пока в Еллинге Токе отбирал самых красноречивых лжецов, а Свейн выковывал из позора «священный союз», на другом краю моря, среди ревущих валов, Мойра судорожно сжимала холодную рукоять дамасского кинжала. Яшма на эфесе и те самые «слезы Фрейи», тускло мерцали в брызгах пены, словно издевка: то, что в замке называли утренним даром мужа, для неё было единственным орудием мести и залогом горькой свободы.

Две правды столкнулись в этой холодной бездне. Одна — торжественная и фальшивая, запечатанная воском и громким именем конунга. Другая — окровавленная и подлинная, бьющаяся в груди беглянки на щепках разбитой карги. Нити судьбы затягивались в узел, который уже невозможно было распутать словами; теперь только время могло решить, чья правда станет историей, а чья — канет в пучину вместе с обломками судна.

Оказавшись на берегу, беглецы, немного отдохнув, огляделись. День был серым, прохладным; над водой стелился лёгкий туман, и лишь редкий крик птицы нарушал тишину. Море осталось за спиной — тёмное, равнодушное, будто и не было там ни страха, ни крови, ни погони.

Степан прищурился, вглядываясь в серое марево горизонта, где небо еще нехотя расставалось с грозовыми тучами. Память бывалого воина, истоптавшего эти места в походах, не подводила: он знал эти берега так же верно, как рука знает привычную тяжесть меча.

С одной стороны, совсем недалеко от берега, лежала колония данов — Хадебю. Туда вели удобные пути, там были люди, огни, шум — и там же была быстрая погибель для тех, кого ищут.

Он медленно повернулся в другую сторону.

Там начиналась суша. Запущенный тракт уходил вглубь, теряясь среди кочек и низин. Болота тянулись полосой, неприветливые, вязкие, но надёжные — не каждый рискнёт преследовать беглецов по такой дороге. За ними начиналась уже иная земля.

Степан тяжело опёрся на плечо Эдварда. Бок его, рассечённый обломком палубы при крушении карги, багровел сквозь наспех наложенную повязку из обрывка плаща, но старая закалка дружинника не давала ему пасть.