Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 31 – Элен Бергман

— Кто посмел?! — взревел Ульф, оборачиваясь к конунгу. — Её украли! Мои люди... они предатели!

Свейн молчал, но его взгляд, направленный в это грязное гнездо, обещал скорую казнь каждому, кто приложил к этому руку. Хокон же почувствовал, как холодный пот прошиб его спину: описание каморки слишком живо напомнило ему ту замарашку, которую он вчера волок на свое ложе.

В этот миг из теней у борта раздался слабый хрип. Один из вёрдов, Магнус, лежал в луже собственной крови, судорожно цепляясь за жизнь. Ульф подскочил к нему, рывком приподняв за ворот кольчуги.

— Где она?! Говори, пока я не скормил твоё сердце воронам!

— Хокон... — выдохнул умирающий, и изо рта его потекла алая струя. — Ярл Хокон... он пришёл вчера днём. Сказал — его добыча. Забрал... на берег.

Тишина, последовавшая за этими словами, была страшнее шторма. Свейн медленно перевел взгляд на брата. В глазах конунга застыл приговор: он понял, что его политический шедевр, его великий союз, был почти растоптан в пьяном угаре человеком, которому он доверял больше всех.

Ледяное молчание Свейна резало плоть вернее, чем кованая сталь. Хокон почувствовал, как мир вокруг него начал рушиться: пьяный туман мгновенно выветрился из головы, оставив после себя лишь едкий привкус грядущей беды. Слова умирающего стражника ударили наотмашь. «Его добыча...»

Осознание масштаба катастрофы прошило его насквозь. Та «замарашка», которую он волок через плечо, над которой насмехались его собратья и которую он осквернил на медвежьих шкурах, была не просто рабыней. Она была тем самым «сокровищем», залогом мира, ключом к Гэллоуэю. Его политическим венцом, ставшим его личным позором.

— Хельга... — хрипло выдохнул Хокон, не смея поднять глаз на брата, чей взор уже сулил ему петлю. — Она у Хельги! Я приказал отмыть её... Она там!

Не дожидаясь ответа, он сорвался с места. Хокон бежал по пристани, сшибая пустые бочки и сонных воинов, ведомый лишь безумной, отчаянной надеждой. Его сапоги вбивали песок в прибрежную тину, а сердце колотилось в рёбрах, точно пойманная птица.

Он ворвался в домик Хельги, едва не сорвав дверь с петель. Старая карга, дремавшая у остывающего очага, вскочила, испуганно запричитав.

— Где она?! — взревел Хокон, хватая старуху за плечи так, что хрустнули кости. — Девчонка! Златовласка! Веди меня к ней!

— Так в твоих же покоях она, господин... — задрожала Хельга, тыча пальцем в сторону своей лучшей комнаты. — Отмыта, одета... Ты сам не свой, ярл, я её туда проводила и ушла…

Хокон отбросил старуху в сторону и кинулся в свою комнату. Он распахнул дверь, готовый упасть на колени, молить, угрожать, запереть на засов — сделать что угодно, лишь бы исправить содеянное.

Но в комнате его встретила лишь мёртвая тишина.

Шкуры у очага хранили следы борьбы и его недавнего торжества, но на них было пусто. Распахнутый сундук зиял чернотой, а на полу сиротливо лежали обрывки синей шерсти — всё, что осталось от платья «невесты». Оконце было открыто, и в него врывался сырой морской ветер, принося запах соли и насмешливое эхо шторма.

Его «сокровище» исчезло, оставив его один на один с гневом конунга и окровавленной честью Гэллоуэя.

Свейн переступил порог, и воздух в комнате мгновенно сделался тяжёлым, как перед ударом молнии. Его взгляд — острый, лишённый милосердия — в мгновение ока считал всё: размётанные шкуры, пятна крови, разорённый сундук и перекошенное лицо брата. Конунг понял всё без единого слова.