Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 16 – Элен Бергман

— Мне лучшую комнату, — сказал я, стряхивая с плаща солёные брызги, — и женщину. Чистую. Такую, как я люблю.

Хельга сидела у очага, поджав ногу, её единственный глаз блестел в полумраке, как мокрый камень.

— Комната, сынок, для тебя всегда найдётся, — протянула она сипло. — А вот свежих девок не осталось. Кривонос уж третий день как на рейде стоит, всех, кого у него купила, уже не по разу… хи-хи….и не по два…

Я скривился.

— Тогда ту, что получше, — бросил я. — И мёд. И жратву. Быстро.

Она поднялась, прихрамывая.

— Слушаюсь, господин.

Домик был низкий, тёмный, будто вросший в землю. Стены — из грубо подогнанных брёвен, закопчённых до чёрноты. Вдоль них, на лавках и прямо на полу, сидели женщины — взрослые, молчаливые, с опущенными головами. На шеях — железные ошейники, холодные и тяжёлые, с кольцами, потёртыми от цепей. Они не смотрели на меня — и это было правильно.

Пахло мясной похлёбкой, луком, старым потом и дымом. В котле у очага медленно булькало варево — густое, с плавающими кусками мяса и кореньев. Рядом лежали лепёшки из ячменя, тёмные, жёсткие, и бочонок с мёдом, запечатанный смолой.

— Накрывай, — сказал я. — И не суетись.

Меня провели в лучшую комнату — если это можно было так назвать. Там было чище и теплее. Пол устлан шкурами — медвежьей и оленьей, стены задрапированы мехами, чтобы не тянуло сквозняком. У стены — широкая лежанка, заваленная овчинами; над ней — рогатый шлем и щит, оставленные кем-то на память или в уплату.

Я сел, вытянув ноги, и впервые за долгие дни почувствовал, как усталость наваливается всей тяжестью. Снаружи слышались голоса моих людей, звон посуды, смех — вечер обещал быть шумным.

Хельга поставила передо мной миску с похлёбкой, хлеб и кубок мёда.

— Девку приведу, — сказала она. — Получше, покрасивше.

— Приводи, — ответил я и взял кубок.

Мёд был крепким и тёплым. Я сделал большой глоток и подумал, что море сегодня отпустило меня — хотя бы на эту ночь.

Хельга вернулась быстро. Слишком быстро — и это уже было дурным знаком.

Она втолкнула девку вперёд, и та остановилась у порога, не поднимая глаз. Свет очага выхватил её лицо — заученную покорность, слишком знакомую походку, следы прежней жизни, от которых не отмоешься ни водой, ни страхом.

Во мне что-то оборвалось.

— Вон, — сказал я сначала тихо.

Женщина не поняла — или сделала вид, что не поняла.

Тогда ярость рванула меня, как сорванный парус. Я вскочил, схватил плеть — кожаную, тяжёлую, ещё пахнущую солью и потом. Она свистнула в воздухе, не касаясь никого, но звук был таким, что стены будто вздрогнули.

— ВОН! — заорал я.

Девка исчезла, словно её и не было — тень, ускользнувшая в щель. Я повернулся к Хельге. Одноглазая стояла, сжав губы, но я видел: она испугалась.

— Это не девка, — сказал я, наступая на неё. — Это падаль, пережёванная чужими руками. Ты решила смеяться надо мной?

Я поднял плеть.

— Следующая, кого я ею угощу, будешь ты, старая ведьма. Будешь не одноглазой, а безглазой.

Молчание стало густым, как дым. Хельга вдруг осела, словно подрубленная, и заговорила быстро, сипло, не поднимая взгляда:

— Подожди… подожди, ярл… Не губи… Есть… есть ещё.

Плеть дрогнула в моей руке.

— Говори.

Она облизнула губы.

— Ульф Кривонос… — прошептала она. — У него на драккаре… тайная комната. Не для всех. Дверь всегда закрыта. Он никого туда не пускает. Ни меня, ни своих.