Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 19 – Элен Бергман

Но больше всего меня поразили волосы. Те самые «грязно-рыжие» пакли превратились в тяжёлые волны расплавленного червонного золота. Они каскадом падали на её плечи, отливая медью и солнечным светом даже в полумраке комнаты.

Она не опустила взгляда. Несмотря на следы плети, которые, я знал, жгли её спину под тканью, девушка стояла прямо, вскинув подбородок с достоинством. Глаза её, цвета грозового неба, сверкали из-под длинных ресниц не страхом, а вызовом.

Я поднялся, чувствуя, как внутри закипает странная, незнакомая мне доселе смесь ярости и восхищения. Ломать такую женщину одно наслаждение…

Я сделал шаг вперед, и тяжёлые тени от очага метнулись по стенам вслед за мной. Вблизи она казалась еще более невозможной: аромат мыла и свежести боролся с терпким запахом разогретого камня. Я протянул руку — медленно, как охотник к раненой лани, — и кончиками пальцев коснулся тяжёлой золотой пряди на её плече. Шёлк волос оказался живым и тёплым, он буквально обжёг мою кожу.

— Так вот какие сокровища прячут в грязи трюмов, — прохрипел я, глядя, как вздымается её пышная грудь под тугой шнуровкой платья. — Такую добычу не возвращают за выкуп.

Она отшатнулась. Я кожей почувствовал исходящее от неё возмущение. Её округлые бёдра и статная, налившаяся юной силой фигура придавали ей вид королевы, даже здесь, в моей власти.

— Мой отец платит серебром за верность и сталью за предательство, — голос её не дрогнул, хотя я видел, как пульсирует жилка на её нежной шее. — Ты видишь перед собой не «добычу», дан. Ты видишь Гэллоуэй. И если ты коснёшься меня без чести, цена этого касания будет выше, чем стоит вся твоя Дания.

— Красивые речи для замарашки из трюма! — я обвел её взглядом, в котором похоть мешалась с едким сомнением. — Ты говоришь о серебре Гэллоуэя и чести королей, но я видел, как ты спала на гнилой соломе, вперемешку с крысами и дегтём. Твои «высокие родичи» бросили тебя гнить в грязи, как девку. Ни одну дочь лорда не содержали бы как обычную рабыню, кормя объедками со стола.

Я сделал ещё шаг, почти прижимаясь к ней, чувствуя, как жар её пышного юного тела пробивается сквозь шерсть платья. Мой взгляд остановился на её губах, в которых ещё дрожала девичья припухлость.

— Ты — лишь красивая подделка, лакомый кусок, который, возможно, кто-то ловко подбросил мне в руки, — прошептал я ей в самые губы. — Может, ты и впрямь благородна телом, но в глазах твоих хозяев ты стоишь не дороже ослицы. А значит, и я буду брать то, что мне причитается, не заботясь о выкупе.

Девица вспыхнула, и в её глазах цвета грозового неба сверкнула такая яростная гордость, что на миг я едва не поверил её лжи. Она не отступила, хотя её округлые бёдра коснулись края моего стола.

— Грязь смывается водой, дан, — отрезала она, и её голос звенел, как железо о железо. — А рабство — это не цепи на руках, это низость в сердце. Если ты не видишь разницы между рабыней и леди, значит, ты еще бóльший дикарь, чем говорят на моих берегах.

Моё терпение лопнуло, как перетянутая струна. Я хрипло рыкнул, и в один резкий выпад сократил разделявшее нас пространство. Мои пальцы вцепились в ворот её нового платья, и грубая шерсть с сухим, яростным треском разошлась под моим напором.

— Посмотрим, какая кровь течёт под этой изысканной ложью! — выдохнул я ей в самое лицо.