Книга Берсерка, страница 91 – Наталья Петренко

Никто не заметил, когда исчез Орм. Мальчик сначала держался рядом с сестрой, потом стал обходить костер, полускрытый клубами дыма, а увидев старосту и его воинов, что было духу помчался к обнесенной тыном деревне.

Сейчас Орм возвращался, да не один. Без натуги поспевая за легким на ногу мальчонкой, шестеро подростков несли легкое деревянное кресло, в котором сидел седобородый старец. Ноги его, неживые, бессильно сложенные, были укрыты одеялом из волчьих шкур, но голубые глаза смотрели по-молодому остро. Осанка старца была величавой, он явно привык, что люди его слушаются.

Клепп, сын Кнута, шел первым, лицо его горело от смущения. Он уже понимал: от отца попадет, да и братья намнут бока, за этим дело не станет. Но когда малец Орм проскользнул в ворота и направился прямиком к старику Ньялу да с порога начал говорить о Хёгни и о том, как он был повержен, еще неизвестно, что хуже, ослушаться отца или не выполнить приказ старого Ньяла. Сколько Клепп себя помнил – слово старика было решающим в деревне. Трех сыновей подарили боги Ньялу, все трое погибли, сражаясь за конунга Олафа. Ньял взял новую молодую жену, она принесла еще одного сына. Парень вырос и отправился в свой первый поход, из которого не вернулся. То есть вернулся – драугром. Когда Ньялу сообщили о смерти последнего сына, тот поседел. А когда узнал, что Хёгни приходит по ночам убивать – обезножел. Хотел встать с лавки, да запнулся, упал. И подняться уже не смог. Тогда отец сказал Ньялу, что драугр убил всех: Бирну и ее родичей. Успокоился и больше не приходит. Люди говорили, что он поступил мудро – окажи они помощь старухе с внуками, драугр явился бы в деревню. Никакой тын его не остановит…

Хотя Ньял уже давно не стоял на собственных ногах, глаза старого воина не утратили зоркости. Ему достало одного взгляда, чтобы понять, что происходит неладное. Ощетинившаяся мечами и топорами кучка мужчин против растрепанной – безоружной! – рыжей девицы в окровавленной куртке. Четверо уже лежали на земле, не делая попыток подняться. Еще одна девчонка вцепилась в локоть рыжей, прямо-таки повисла на ней, что-то горячо втолковывая воительнице.

У прогоревшего костра в неверном утреннем свете Ньял увидел… ну да, Бирну с бабкой. Эта тихая и скромная девушка могла бы войти в его род, стань она женой Хёгни. Если бы Хёгни не отправился в тот поход… Ему, вишь ты, зазорно было жить, как отец, на серебро конунга Олафа. Разругались они страшно: Ньял боялся потерять последнего сына, а потому настрого запретил ему идти в вик. Но и парень уродился с норовом, запрекословил. Да еще и посватался к Бирне этой, рыбацкой дочери. Настоял на своем, прибился к хирду. И погиб.

А Кнут, дерьмец, соврал. Очень уж хотелось этому жирному торговцу прибрать к рукам власть в деревне. У него получилось, да. После гибели сына и его страшного посмертия Ньялу стало все безразлично.

— А ну, прекратите! – рявкнул старик.

Клепп втянул голову в плечи: ох, что-то будет! Отцу удалось перехитрить Ньяла, но перечить в открытую ему не осмеливались: дважды в год старика навещали ярлы, состоящие на службе у конунга, вели с ним долгие речи, оставляли богатые подарки.

Ньяла услышали. Занесенные мечи опустились, но в ножны их никто не убирал. Старик понял: они боятся эту рыжую чужачку. Напряг память, вспомнил что-то про ярлову дочку, изувечившую гостя на пиру. Да, на тинге говорили, помнится, отец согласился выплатить виру, дело почти решилось, да только того гостя ночью задрал медведь. Люди болтали что-то о колдовстве и оборотнях, но никто не рискнул связываться с ярлом. Рагнар его звали, точно. Рагнар из Винтерхейма.