Книга Берсерка, страница 238 – Наталья Петренко

— У Торвейг холопка была, немая, тоже урманка, еще батюшке ее служила. Мы вместе пошли на торг, и там Эрна увидела ее. – Алипия показала на Мерет. – Велела мне бежать за помощью, а сама осталась…

— Немая? Велела бежать за помощью? – уточнил Зарев.

В толпе обидно засмеялись.

Алипия мотнула головой, как норовистая лошадь. Зеленый колдовской взгляд Мерет прожигал насквозь, ей стало неуютно. Будто по болоту идешь и не знаешь, куда поставить ногу.

— Я вернулась, но Эрны не было, мы так ее и не нашли. А потом…

Кто-то заливисто свистнул в два пальца, хохот стал громче.

— А потом, – прогремел воевода Радомир, – эту холопку подбросили ко двору Торвейг. С перерезанным горлом. Случайно так вышло?

— Ты почему молчишь, дубина? – набросилась Отава на Белояра. Она спустилась с помоста и стояла теперь в первом ряду. – Аль не признал?

Белояр еще раз взглянул на Рагнара. Он так старательно забывал лицо своего ворога, что помнил его едва ли не лучше Отавы.

— Я не буду ему помогать.

Бортница скривила губы.

— Так ты не ему помогаешь, а княжеской правде. Эх ты, кузнец…

Чеслав успокаивающе положил руку ей на плечо. Такая уж она была, Отава, скорая на гнев, щедрая на милость.

— Уж не я ли, ярл, рабыню вашу погубил? И за это виру потребуете? – У Сигвата аж губы побелели.

— Не ты, – ответствовал Радомир. – Рунольва бы спытать, чего скажет.

Рансу-финка потерла глаза: ей неотступно казалось, что их с Торвейг оплетают невидимые путы, навроде паучьих тенет.

Вот и Торвейг сникла, повесила голову, вот и Рагнар молчит. Будто повторяется дурной сон, и нет сил из него выбраться. В Винтерхейме родные стены не помогли, неужели здесь получится? Или снова Сигват с Мерет отопрутся? Рансу потерла глубокий шрам от ожога.

— Пусть боги будут мне свидетелями… – неожиданно начала Торвейг, глаза ее загорелись.

Берсерка, верно, хотела важное сказать. Но на площадь выкатились два десятка дружинных мужей из сотни Буслая пополам с урманами. Впереди – вот уж диво! – широко шагал Торгрим, за ним шествовали Буслай и ярл Эймунд.

Торгрим-кузнец превосходил всех богатырской статью. Он был бледен до синевы, но во взгляде светилось торжество.

Сердце Торвейг радостно стукнуло в ребра. Он вернулся, как и обещал.

Вернулся к ней.

На лице Сигвата отразилась ненависть, а тонкие черты Мерет на мгновение исказил страх. Заметила это одна Алипия. Она не сводила глаз с красавицы-урманки и уже дерзнула попросить у Господа частицу такой дивной красы для себя.

Торгрим дошел до помоста, спустил с могучих плеч мешок. Неловко придерживая его одной рукой, распутал завязки – и швырнул на помост отрубленную голову. Мотнулась по доскам грива белых волос, широко открытые янтарные глаза уставились в небо.

Окровавленный меч Торгрим бросил к ногам берсерки. Одинаково синие взгляды их встретились – глаза в глаза. У Торвейг заалели щеки, это было видно даже через загар, она закусила губу.

— Пойдешь за меня, Торвейг Рагнарсдоттир?

Ответа девушки никто не услышал – он потонул в жутком нечеловеческом вопле. Красавица Мерет рухнула на струганый помост, затряслась, забилась, как в падучей.

— Рунольв, о, Рунольв! – заходилась криком дочь Сигвата. – Мой единственный! Мой любимый!

Девушка вцепилась в свои пушистые косы, будто стремясь выдрать их, потом принялась царапать ногтями лицо. Стоявшая ближе всех Алипия не выдержала – кинулась поднимать. Мерет отталкивала ее, рыдала и визжала, колотила ногами по доскам, потом дико, как безумная, захохотала.