Книга Берсерка, страница 221 – Наталья Петренко

Спокойный голос Хожаты не охладил урманский пыл.

— Девку давай, – рявкнул Арнульф в ответ, – которая в лавке у тебя служит. Да поживей, у меня уже в штанах тесно! И пусть подружек пригожих с собой возьмет!

— Это все? – ровно спросил Хожата. – Или еще чего желаете?

— Живее, тебе говорят! Пошевеливайся, пес!

Первая стрела попала Арнульфу в руку, вторая – в ногу. Он растянулся на мостовой, крича от боли и ругаясь самыми черными словами. Уни бестолково заметался, но тут, на его счастье, в конце улицы показались его друзья. Похоже, гулянка, что шла почти сутки, подошла к концу. У Рунольва воистину бездонная мошна, верно, хорошо идут дела у его почтенного отца. Арнульфа подхватили на руки, понесли. Но с купцом следовало поквитаться за обиду, спускать такое нельзя. Уни, охваченный жаждой мести, готов был хоть сейчас лезть через тын.

В глухой полночный час Рансу-финка села на постели. Выбралась из-под теплого одеяла, спустила босые ноги на пол. Она так и не насмелилась рассказать Торвейг о смерти матери, но сказала Рагнару. Он сам спросил, она ответила. Ярл не изменился в лице, только навеки зажмуренные глаза будто запали еще глубже. Финка лежала без сна и прислушивалась к шагам Рагнара наверху: ярл без устали ходил по комнате, половицы негромко поскрипывали. Рансу казалось, будто зловещая черная птица распростерла крылья над крышей их общего дома. Прав ходил в город искать Эрну, но вернулся ни с чем.

Рагнар остановился у окна, распахнул ставни, вдыхая ветер. Здесь он не пах соленым северным морем, как в Рогаланде, но это был тот самый ветер, что наполняет паруса кораблей. Совсем скоро он станет для них попутным.

У воеводы Радомира тоже не спали. Отец и сын сидели за столом, на котором догорала большая свеча в кованом светце: Белоярова работа, подарок воеводе.

— Если этот Сигват и впрямь виновен во всем, что ты сказал, – в который раз повторил Радомир, – то пусть князь его судит. У вас разве не так заведено?

— Не веришь мне? – сверкнул глазами Торгрим.

Воевода верил. Но право судить и рядить здесь у князя Ярослава Владимировича. Встретит Торгрим этого Сигвата на улице и пронзит мечом – судить будут его самого. Урманин, конечно, постарается незаметно выбраться из города, но этого сделать ему не дадут: молодцы Радомира исправно несут стражу, не то что купец, мышь не проскочит. Буслай, расдосадованный, что не поспел к бойцовой яме, без устали объезжает все дозоры.

— Пойду. – Молодой кузнец поднялся, пламя свечи заколыхалось.

— Остался бы, – молвил Радомир. – Ночь на дворе.

— Торвейг.

Радомир усмехнулся. Он еще не позабыл, как это – когда любишь девушку и хочешь ее защитить. Будь его воля, он Милаву всю жизнь на руках бы носил, по земле ходить не дозволял. Теперь у него есть взрослый сын, а у сына – невеста. Велика Господня милость к многогрешному Георгию.

Торгрим шагнул за порог и растворился в кромешной темноте. Радомир потянул носом: никак дымом пахнуло? Как раз ветер с Софийской стороны. Неужто пожар? Воевода еще не успел дойти до крыльца, как в ворота заколотили.

Буслай вытер лицо шапкой, свесился с седла.

— Урмане лиходейничают, дворы жгут!

Сотник и воевода помчались в детинец: поднимать дружину.

Прав тоже не спал, сидел в нижней горнице. Увидев Рансу, поспешно отвернулся. Если бы финка видела в темноте, заметила бы две мокрые дорожки на бледных щеках мальчика. Она не стала спрашивать, чего, мол, не спишь. А то не ясно.