Книга Берсерка, страница 181 – Наталья Петренко

— Я не видела, чтобы кто-то бился как ты. – Отава решила отвлечь урманку от мрачных мыслей. – Даже когда в дружине была.

— Торвейг берсерка, – разомкнула уста молчаливая финка. – Боги дают ей силу.

— Торгрим сражается не хуже, – ляпнула Чеслава. – Он очень сильный!

Торвейг вперила в нее тяжелый взгляд. Дернула с пальца кольцо, то самое, катнула по столу.

— Забирай, не жалко. Не хочу о нем слышать вовсе!

Торвейг улеглась на лавку и проспала до самого вечера. А Отава до вечера сидела за столом и цедила горькое пиво. Что рана болела, то пустяки. На душе было томно, Отава тяжело вздыхала, глядя на спящую Торвейг. Смотрела на девицу, а видела мужчину, воина. Рагнара Рагнарссона, будь он неладен. Неужели боги услышали обращенные к ним мольбы о мести? На всякую силу найдется иная силища, еще грозней. Все так, но Рагнара и Гуннхильд было жаль. Ишь ты, троих детей родила северная воительница Рагнару. Сменила меч на прялку, ратные труды позабыла за хлопотами по хозяйству. Отава помнила, как Гуннхильд первая выпрыгнула из лодки, вымокнув выше пояса в ледяной воде, помчалась к острову, на ней лица не было. Как упала на колени, обняла Рагнара, перемазалась в его крови. А она сама, Отава? Доброй женой и хозяйкой стать не смогла, в дружине не осталась. Только что дети получились не хуже, чем у Гуннхильд с Рагнаром. Близнецы крепко стояли друг за дружку, пусть и впредь так будет. Бортница шмыгнула носом, запрокинула голову, не давая пролиться непрошеным слезам. Да полно, кого ты жалеешь, Отавушка? Рагнара, Гуннхильд? Или себя?

Рансу-финка устроилась на полу у печки, Чеслав и Чеслава по-тихому вымелись за порог. Не сговариваясь, зашагали к Белояру. Девушка сжимала в кулаке кольцо, на палец надеть не решалась.

В кузнецовой просторной избе было веселее. Высоченного Торгрима посадили на почетное место за столом, Пригода не могла насмотреться на племянника. Сладко пахло печеным, Калина как раз выставила на стол пирожки на деревянном блюде. Говорили о Милаве. На сестру заглядывались, только ждали, что Рута выйдет замуж – тут бы не один молодец посватался. Правду молвить, Милава из них троих была самой красивой. Белолицая, румяная, пышноволосая. А после того как Рута с Рагнаром спуталась да погибла через него – будто дорожка заросла. Много слез Пригода с Милавой пролили по сестре. И потом еще, когда поняли, что им судьба в девках оставаться. Особенно Милава убивалась. Да еще шепотки за спиной. Но появился воевода Радомир, ясным соколом слетел с небес. Увидел Милаву только раз, а назавтра посватался. Что ему до злых наветов да пересудов?

Торгрим растерялся. Эти добрые люди так искренне радовались, так сердечно его привечали. Вот его род, вот дом, куда можно вернуться. После смерти Эгиля кузнец почитал себя сиротой. Никто в Винтерхейме не мог рассказать, откуда родом сам Эгиль. Торгрим про себя думал, что отец изгнанник, но вслух ничего такого не говорил. Эгиля он любил, хоть тот и был вечно хмурым, скупым на ласку. После смерти жены и вовсе разучился улыбаться. Он поедет в Хольмгард вместе с людьми гардского конунга, решил Торгрим. Потому что тому конунгу служит Торвейг, а вовсе не для встречи с ярлом, которого называют его настоящим отцом.

Мальчишки глазели на урманина. Чеслава краем уха услышала, как Булгак подбивает брата уговорить Торгрима показать им несколько воинских ухваток, пригодится. А то и замолвить словечко сотнику, такому доблестному витязю не откажут. От прежней неприязни Булгака не осталось и следа. Этот урманин дрался за них, проливал кровь. И вдобавок оказался ему, Булгаку, двоюродным братом – вот уж подарок!