Книга Берсерка, страница 184 – Наталья Петренко

В одиночку Эрна из дома не выходила, только с Правом. Мальчик-калека в такие минуты чувствовал себя взрослым и сильным. Будто он воин, способный оборонить красную девицу, сокрушить ворога, прогнать лихого человека. Раньше Эрна сама была веселой и бойкой, скорой на язык. Могла и затрещину отвесить, если кто без дозволения обнимет. Ярловы сыновья делили с ней ложе.

— А Нелюба нет, – развел руками рыжеусый рябой усмарь. – Захворал, должно.

Прав встревожился. К его другу никакая зараза сроду не приставала. Еще вчера кожемяка, широко улыбаясь, выспрашивал, скоро ли вернется Торвейг.

Нелюб с детства был сиротой. Вырос у дальней родни в Славенском конце. Прав знал, что друг давно хочет зажить своим домом. Вот поставит избу, там можно и невесту искать. Впрочем, такие, как Нелюб, в женихах недолго ходят, даром что простой кожемяка.

Поговорив со встревоженной теткой Нелюба, Прав уже в сумерках доковылял до тринадцатиглавой деревянной церкви Святой Софии, присел на ступеньку. Догорал оранжево-алый закат, отражался в темных водах Волхова. У Права стало тревожно на душе. Лопатками он ощутил чей-то взгляд, нерешительно взялся за нож, что висел на поясе. Нелюб подарил. И ножны сам сделал.

От стены храма отделилась маленькая поникшая фигурка. Прав узнал ее.

— Ефросиньюшка, ты?

— Я, – пискнула девчонка. И шмыгнула носом.

— Лихо, что ли, какое приключилось? – Прав старался говорить спокойно и уверенно.

Ефросинья всхлипнула, потом тихо и бессильно заплакала.

— Сговорили меня, – выдавила она, стуча зубами. – Мачеха замуж выдает.

Прав вздохнул. Ефросинья крестилась два года назад, но родные ее так и остались язычниками. Совсем худо стало, когда отец умер. Мачеха, сварливая и зловредная бабища, спала и видела, как спровадить девку со двора, лучше подальше, чтоб глаза ее не видали.

— За кого? – тихо спросил парнишка.

— Урманин какой-то. – Ефросинья вытерла глаза. – Богатый, по всему видать. За мной-то взять нечего, сам знаешь. Люнега вон куском попрекает…

Девушка мотнула головой, зло шмыгнула носом.

— Я лучше в Волхов брошусь. Только грех это.

— Не хочешь за урманина, да?

Ефросинья наклонилась совсем близко. В покрасневших от слез глазах плеснулся страх.

— Это сам диавол.

— Чего?! – моргнул Прав. – Ты в уме ли?

— Он, когда у нас был, принес мачехе серебра. Ну, она и позволила на меня посмотреть. Я воздух вышивала, у меня ладно выходит.

Прав кивнул: вышивала Ефросинья и правда дивно.

— Он подошел, дернул к себе. Я возьми и воткни иглу ему в руку!

— И что?!

— А ничего!

Девушка вскочила на ноги, взмахнула руками.

— Ничего! Он даже не вздрогнул!

Капли темной крови на деснице чужака. Светлые до белизны волосы, кривая усмешка. «Ты за это ответишь», – прошептал он тогда. Ефросинье стало страшно до одури. Может, и правда того… в омут? А Господь, может, простит, не зря же Его называют милосердным.

— Пойдем, провожу тебя. – Прав тоже поднялся, оперся на палку. – Негоже одной.

Ефросинья взглянула на него с каким-то дерзким отчаянием. Улыбнулась через непросохшие слезы.

— Все лучше, чем… к этому.

— Мыслю я, скоро Торвейг вернется. Слышала про нее?

Девушка не слышала, но на всякий случай кивнула.

— Она поможет. Сама говорила, что хочет помочь девице-христианке. Вроде как по обету.