Книга Берсерка, страница 172 – Наталья Петренко

Чеслав и Чеслава не сговариваясь тащили наспех перевязанную Отаву к Белояровой избе. Обоим было страшно: ни разу еще на их памяти мать не получала боевой раны, хотя старые шрамы на ее теле Чеслава, конечно, видела, когда в баню ходили. Зато у самой бортницы лицо было спокойным и светлым, разгладились морщинки, исчезли горькие складки у губ. Если бы не седина в косах, Отава смотрелась бы двадцатилетней, как в то лето, когда сбежала в княжескую дружину и пала в ноги воеводе: возьмите в отроки никчемную девку!

Торгрим, подобрав свой клинок, спешил во двор, откуда поднимался к небу темный дымный столб. Молот-амулет на шее будто толкал под ключицу: смотри, кузнец, не оплошай, ты и так уже наворотил достаточно. Вокруг него рубились и умирали, посылали проклятия, захлебывались слезами. Торгрим знал, где искать Торвейг, дочь Рагнара. Девушку с дикой душой, воительницу и берсерку с очами синими, как земля драккаров. Ту, что давно уже заслоняла кузнецу белый свет, только он, дурень, не вдруг это понял. После колдовской купальской ночи Торгриму стало ясно: больше ничего уже не будет. Никого. И – лучше этого нельзя было выдумать.

Рядом с пылающим сараем возникла цепочка людей с ведрами. Староста Мал сидел на земле и плакал, утирая слезы дрожащей рукой. Он ничего не сказал урманам, даже когда они сожгли ему ступни – Мал и сейчас чуял запах своей горящей плоти. Княжеская рать явилась будто из ниоткуда в ответ на его мольбы, и вот северные разбойники получали по заслугам… но какое это имело значение? Сыновей уже не вернуть… хвала богам, невестка успела укрыть внуков, да и его старуха-жена отделалась синяками, когда ее сбросили с лавки, переворачивая избу в поисках наживы. А сарай, что сарай… пустое, уже не потушить.

Торгрим вырвал полное ведро у паренька с разбитым лицом (Булгак, кузнецкий сын, потом скажет, что еще ни у кого не видел таких сумасшедших глаз), опрокинул на себя и рванулся вышибать дверь. Навалился раз, другой, третий, закашлялся от едкого дыма, прикрыл рукой лицо. Булгак догадался еще раз сбегать к колодцу. Куда он ломится, этот урманин?

Рухнула балка, провалилась крыша, но Торгрим был уже внутри. На обнаженных плечах и спине вспухли ожоги, нутро запеклось, но он увидел Торвейг: берсерка лежала лицом вниз на земляном полу, волосы ее тлели. Торгрим схватил ее в объятия, прижал к груди, закрывая от жара своим телом. Перевалился через порог, упал на землю, покатился, сбивая пламя с рубашки девушки. Так и не разомкнул рук. Торвейг же крепко сжимала в руке меч.

Арнульф и дюжина его людей, оставшихся в живых, мрачно смотрели на княжеских воинов. Так-то, волки серые, в капкан, поди, не сладко попадать? За спинами дружинников мелькали бледные лица деревенских. Высокий кряжистый мужчина, утирая кровь из рассеченной брови, тронул сотника за рукав.

— Оставь их здесь, воевода!

— Я не воевода. – Буслай вцепился в свой чуб. – Их князь судить будет, добрые люди. Беззаконие урмане сотворили, княжеское слово нарушили!

Деревенские зашумели.

Сотник хотел сказать, что князь Ярослав рассудит по справедливости и всенепременно выплатит виру. Точнее, выплатит ее, конечно, ярл Эймунд. Слова застряли в горле, сотник постучал себя по груди, будто намереваясь их протолкнуть.