Книга Берсерка, страница 171 – Наталья Петренко

Калина бежала по лесу, обмирая от ужаса. Не было рядом смелой Чеславы, никого не было. В собственном дворе она увидела только двух мертвых урман, изба была пуста. Временами девушка останавливалась, задыхаясь, принималась звать на помощь.

Чудесный клубочек знай себе катился, разматывая по земле серебряную нить. Буслаю чудилось, что тропинка мягким ковром ложится под копыта коней, распрямляются корни, сами собой убираются ветки.

— Дымом тянет, – повел носом Диомид. Нюх у него был острее, чем у натасканного пса. Сотник приподнялся на стременах:

— Брони готовьте! Уж верно, ратиться будем!

Дружинные повеселели. Урман здесь мало кто любил. Если воины Эймунда и впрямь напали на деревню, то они очень скоро пожалеют об этом.

Финка тряслась в седле, конь под ней шел тяжелой рысью, фыркал, прядал ушами и скалил зубы. Местная хромая шаманка поклялась, что Торвейг жива, и Рансу ей верила. Женщина с болот не была доброй, не была злой. Финке она показалась справедливой и мудрой. Как земля, как лес, как вода из родника, как весь мир, что боги создали и подарили людям.

— Глянь-ка! – это Тур, десятник. – Никак подруженьки твоей справа!

Рансу улыбнулась. Она оставляла пояс с оружием в избушке на болоте. Теперь все точно будет хорошо.

* * *

Торгрим обрушил на своего противника целый град ударов, усталости он не чувствовал. Беловолосый сражался почти столько, сколько кузнец прожил на свете, – но ему приходилось нелегко. Торгрим-кузнец назначил этого чужака виновником гибели Винтерхейма и потому не думал о себе, не берегся, дрался как бешеный пес. Достать любой ценой, вцепиться в горло, мертвой хваткой волкодава сжать челюсти, а там будь что будет. Рагнар, Гуннхильд, Виглаф! И Торвейг.

Заря плеснула на край неба розово-алого, несмелые солнечные лучи добавили золота. В неверном свете занимающегося утра Калина зачарованно глядела на выезжающих из леса витязей. Страшное кончалось. Она замахала руками, закричала. Сотник Буслай одним движением подхватил ее в седло.

Дружинные налетели с гиканьем и криком, смяли, оттеснили к берегу растерявшихся урман. Те надеялись уйти по реке, но Буслай загодя отправил к ладье пять человек. Княжеские воины подняли якорь и на всякий случай отошли от берега, готовые, впрочем, вернуться и с ходу ввязаться в бой, если сотнику придется туго. Сам Буслай мельком подумал, что решение не тащить с собой собранную дань было правильным: куда бы они сейчас с мехами да серебром? Эх, еще бы пораньше поспеть… Девчонка с пушистой косой и огромными заплаканными очами поведала о набеге, а у околицы соскользнула с седла и припустила к дому, только пятки засверкали.

Буслай крутанул в руке тяжелую булаву, приподнялся в седле, покрепче ухватил повод. Ну, не взыщите, разбойнички! Конь радостно всхрапнул: он, верный товарищ, привычен был к сече, не боялся визга стрел и звона мечей, выносил сотника из десятков жарких схваток. Дважды – в жестоком беспамятстве, истекающего кровью.

Буслай с разгону налетел на двух сцепившихся урман, видно, не поделили чего из добычи. Опрокинул одного, полуголого, саженного роста, булавой ударил второго, но тот был ловок, ушел. Сшибленный, рывком вскочил на ноги, выронив, впрочем, меч, дернул за повод боевого коня. Тот, не привыкший к чужим рукам, нацелился оставить дерзкого врага без пальцев, щелкнул зубами не хуже сторожевого пса. Урманин поспешно отдернул руку, Буслай хотел обрушить ему на голову сокрушительный удар – но с изумлением понял, что падает, заваливается набок. Светловолосый богатырь, потерявший меч, опрокинул его на землю вместе с конем.