Книга Храмовница, страница 47 – Елена Тимофеева

Вернулся Ливий, управившись со своими потребностями, поглядел на неё, посопел, сдвинув к носу светлые брови, подошёл, присел рядом.

Они каждую ночь спали на одной кровати, другой в каморке не было: она с одного краю, он с другого, и третьего в серёдку положить хватило бы места.

— Зачем на двор пошла? — спросил Ливий.

— Подышать, — не поворачивая головы, глядя перед собой, ответила Демира.

— Чё в рубахе одной? Плащ вон, на гвозде висит, не видишь? С того света дуру вытащили, а она обратно туда лезет!

Демира повернулась, взглянула на него. Синяки сходили с её лица, таяли жёлтыми пятнами, засохли ссадины на скуле и подбородке. Чёрные глаза смотрели с холодной яростью.

— А я не просила вытаскивать меня с того света! — хлестнула его злыми словами. — Зачем ты меня спас? Для чего к жизни вернул? Как мне теперь жить? Я одна, ты слышишь? Никого не осталось! Нет деревни, нет храма, ни души родной! — Демира захлебнулась рыданиями, вскочила, ринулась к двери.

Ливий удержал её крепкой рукой, хотел обнять, утешить, но она рванулась и, бессильная выплеснуть боль и ненависть на тех, кто сломал её жизнь, обрушилась на того, кто её спас:

— Смерть для меня была бы избавлением, а ты продлил муку! Как жить? Для чего? Зачем?

— Тихо, безумная, угомонись! — Ливий схватил её за локти, силой усадил на кровать. — Помереть всегда успеешь, слышишь меня? Очнись, Демира! — Он толкнул её на постель, навис над нею, прижимая за плечи, не давая встать. — Для чего жить, ты спросила?

— Да! Для чего жить? Ты украл — и рад! В кости простофилю обдурил — и полон твой день! Ты не скорбишь по погибшим, ты не стоял у позорного столба…

— Отомсти! — Одно слово, такое нужное, верное, остановило поток её отчаяния.

Она рывком села на постели, теперь он не держал её. Её щека почти коснулась его плеча, она подалась вперёд, ища ответ в широко растопыренных голубых глазах друга, единственного близкого ей человека в этом бездушном мире. Но не тёплое участие встретила — злую решимость.

— Как, Ливий? — прошептала горестно. — Я оказалась бессильна нанести всего один удар! Я ничего не сумела сделать!

— Научишься! — уверил он.

— Ты научишь? — Демира вцепилась в его плечи, развернула к свету лампады, и он увидел возрождённую надежду в её иссушённых чёрной болью глазах.

— Да запросто! — не смутился он.

— Когда? Завтра? — воскликнула она с жадным нетерпением.

— Завтра, Демира, к вечеру мы поедем в Магриб, — порешил Ливий. — Нельзя здесь дольше оставаться. Пердунок — полоумный старый побирушка, что знает каждый закоулок, — нынче приходил в «Таракан», сказывал, что Агропа на ушах стоит! Кто-то донёс государю, что венец его ещё в столице. Солдаты шарят во всех углах и сюда доберутся. Сваливать надо. А в Магрибе я знаю тихое местечко. Перезимуем там, научу тебя всему, что умею. Ладно?

— Ладно! — И впервые за эти долгие, тоскливые дни он увидел улыбку на её лице — жестокую, беспощадную, точно оскал смерти, и понял, что в желании обучиться ратному делу она будет ненасытна и возьмёт всё, что он сумеет ей дать.

И не ошибся.

Исцеление души

Назавтра, как стемнело, пустились в путь и до светла успели въехать в Магриб. Ливий тревожился, выдержит ли Демира ночь в седле, но, влекомая жаждой мести, она скакала рядом, не отставая, не задерживая его в дороге. Ни стона, ни ропота, ни мольбы умерить прыть не услышал вор от спутницы. Упрямо сжав губы, она мчалась вперед, будто не чувствовала боли и усталости.