Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 28 – Мариэль Сальвия

Анастасия встала с ним рядом, прижалась плечом к плечу.

— А я сегодня поняла другое, – сказала она. – Я всю неделю говорила себе, что боюсь триполярки. А на суде, когда Тимка сказал про щель, в которой громко, я вдруг подумала, что вот сидит такой ребёнок, у которого всё «не так». Его луна ломает, ему дико страшно, а родители его делят. Но он справляется несмотря ни на что. И не потому, что его сдерживают и выправляют по укладу. А потому, что нашлись люди, которые сказали ему, что он не ошибка, а дверь. – Анастасия повернулась к мужу. – Гор, я боялась не тех вещей, какого-то странного диагноза, а бояться надо одиночества. Ребёнок с тремя голосами – это просто ребёнок, которому будет труднее и интереснее, чем другим. Ребёнок с одним голосом, которого никто не слышит, вот кому по-настоящему громко. А у нашего… у нашего гипотетического… – слово царапнуло, и Анастасия упрямо договорила, – у него будешь ты, который знает это состояние изнутри. И будет мама, которая умеет добиваться, чтобы выслушали. И дядя Кодекс объяснит про двери и петли. И Забава обнимет раньше, чем подумает. Это всё не гарантия, Гор. Но это уже не одиночество.

Муж смотрел на неё, и в темноте глаза его теплились всеми тремя огнями сразу. Карий, жёлтый, зелёный с золотыми искрами.

— Это ещё не «да»? – тихо уточнил он.

— Это ещё не «да». Это «я больше не говорю “нет”». Разница большая. – Анастасия помолчала. – И сначала архив, Гор. Я не отступлюсь, мы должны узнать, что скрывает твоя мать. Не для того, чтобы передумать. Для того, чтобы, когда наш ребёнок. Гипотетический. Когда этот ребёнок спросит «почему я такой», мы не отвечали ему заученной фразой про причудливую древнюю кровь. Цепочка молчания на нашем ребёнке закончится. Вот это – моё единственное условие.

— Принято единогласно, – сказал Горан хрипло. – Тремя голосами принято.

* * *

Дома Горынские не зажигали верхний свет, им хватило лампы в дальнем углу спальни и огней города за не зашторенным окном. Анастасия потом не смогла бы сказать, кто первым сделал шаг. Наверное, оба, как это бывает, когда шаг назрел давно и ждал только окончания всех слов и взглядов друг на друга.

Анастасия прижалась ухом к груди мужа, просто постоять так, минуту, не больше, и услышала знакомое. Три ритма, сплетённые в один, чуть сбивчивый, как оркестр, вечно настраивающийся и оттого живой.

— Слышно? – спросил Горан ей в макушку.

— Всех. – Анастасия подняла голову и заглянула ему в глаза, обращаясь к троим сразу. – Знаешь, чего я хочу? Чтобы вы сегодня не прятались. Ни один. Мы с тобой весь вечер говорили про ребёнка, которому нужно, чтобы его принимали целиком. Так вот, начнём с тебя. Целиком, Гор, со всем твоим невозможным характером в трёх экземплярах.

Горынский выдохнул, медленно, будто избавлялся от того, что держал при себе годами, и притянул жену к себе.

— Ты не представляешь, – голос его ушёл вниз, в низкий бархатный тон, от которого у неё всегда теплело в груди, – как давно я ждал, чтобы ты сказала это именно так. Не «я привыкла» или не «я не против». А вот так «целиком».

— Я долго училась, – призналась она ему в плечо. – У меня были худшие учителя. Контракт и гордость.

— У меня страшнее, – муж ехидно улыбнулся, и в его зелёных глазах промелькнули золотые искорки, – тысяча лет родовой скромности.