Книга Замужем за Горынычем. Второй сезон, страница 29 – Мариэль Сальвия

— Горынские и скромность?

— Мы скромно считаем себя лучше всех.

Анастасия рассмеялась, и её смех перешёл в тихий вздох, когда его теплые ладони, невозможно осторожные для существа, способного сжечь всё на свете, легли ей на спину. Дальше слова стали короче, а потом почти закончились, и остались свет лампы, дыхание и голоса. Три голоса одного мужа, звучавшие по очереди и вместе.

Карий шёпот у виска, тихий и надёжный. Жёлтое сонное тепло где-то у плеча, бормочущее что-то бесконечно ласковое про «наконец-то» и «никуда не отпущу». И зелёные искры смеха у самого уха. Змей и здесь не удержался от комментария, но впервые за всё время брака Анастасия была с ним полностью согласна.

— Смотри на меня, – попросила она в какой-то момент, повторяя его слова.

И в полумраке она увидела то, что видела лишь дважды и от чего у неё каждый раз перехватывало дыхание. Три огня в его глазах сходились в один. Ни карий, ни жёлтый, ни зелёный, а тот самый, без названия, который бывает у огня в очаге, когда в доме все дома.

— Я люблю тебя, – сказала она этому огню. – Всех. Целиком.

— Знаю, – ответили ей три голоса одним.

Город за окном жил своей жизнью. Фонари гнали по потолку медленные тени, и где-то далеко, за лесами, над Лютым Долом всходила щербатая, идущая на убыль луна. Самая безопасная из лун, под которой хорошо спится волчатам и всем, кто наконец перестал караулить сам себя.

* * *

Утро было поздним, воскресным по ощущению, хотя на календаре значилась суббота. Анастасия проснулась от запаха сырников. Ныч восстанавливал душевное равновесие проверенным способом. На подушке рядом с ней лежала записка, придавленная её собственной брошью.

«Ушёл за сметаной. Все трое согласны, что вчера был лучший вечер за тысячу лет. Змей просил передать отдельно, что он говорил это первым. Г.»

Анастасия лежала, улыбаясь в потолок, и думала, что ответа на главный вопрос у них по-прежнему нет. Ни «да», ни «когда», ни «что покажет архив». Но впервые вопрос не лежал между ними, как межевой камень. Он лежал перед ними, как дорога.

Разница, как она и сказала вчера, была большая.

* * *

Запрос в Родословную Палату подписали в четверг, всеми тремя сущностями единогласно, о чём Кодекс сделал отметку в журнале. Во вторник пришло разрешение. В среду ворон отбыл в Навь с командировочным предписанием, двумя бутербродами от Забавы и списком вопросов от Горынской.

Вернулся он в четверг вечером в человеческом облике, но со взъерошенностью, пробивавшейся даже сквозь идеальную рубашку и жилет, и все в агентстве с порога поняли, что прибыл секретарь с ценной находкой.

— Родовая книга Горынских, – начал он свой увлекательный рассказ, выкладывая на стол Анастасии стопку заверенных выписок. – Ведётся одиннадцать веков. Сохранность кар-тастрофически хорошая, простите, волнуюсь. Я нашёл прадеда «о трёх головах». Вот выписка, тысяча четыреста десятый год, триполярка проявилась на восьмом году жизни, примерно, как у Горана. Нашёл прапрабабку. Оба раза в книге стоит пометка летописца: «о причине же см. лист родовой тайны». Понимаете? Это стандартная практика древних родов, что самое важное выносится на отдельный лист, который вшивается в конец книги и читать который могут только члены рода.

— И? – Горан взволнованно подался вперёд.