Книга Единственная для курсанта, страница 12 – Ева Енисеева

— Я сделал так, чтобы ты поняла: здесь не паркет, — Захар подошел ближе, его тень накрыла меня. — Ты хотела носить мою фамилию? Привыкай, что за неё нужно платить. Кровью, потом или ненавистью окружающих — выбирай сама.

— Я не выбирала твою фамилию! Она у меня с рождения!

Плакать хотелось нещадно, но я держалась. Вроде бы.

— Тогда учись ей соответствовать.

К вечеру ноги гудели так, будто их пропустили через мясорубку. Спина не разгибалась. Руки дрожали.

Мы стояли в коридоре общежития, выстроенные в очередную шеренгу, слушая монотонный голос дежурного. Он вещал про правила поведения, про распорядок, про то, что будет за опоздания.

Я смотрела прямо перед собой и мечтала только об одном — упасть лицом в подушку и не просыпаться до утра.

Захар проходил вдоль строя, проверяя внешний вид. Останавливался у каждого, цепким взглядом окидывал форму, придирался к мелочам.

Он дошёл до меня. Оглядел меня. Внимательно. Медленно.

— Что, товарищ куратор, не знаете к чему придраться? — выдохнула я, глядя прямо перед собой.

— Тряпку и ведро возьмёшь у дежурного, — сказал он спокойно. — Учебный корпус, третий этаж, левое крыло. Чтоб к утру сияло.

— За что?!

— За несоблюдение субординации.

Я медленно перевела на него взгляд.

В свете тусклых ламп его лицо казалось ещё более жёстким. Высеченным из камня. Ни одной лишней эмоции.

А мне хотелось взвыть.

Ну кто тянул меня за язык?

— Так точно, товарищ старший сержант! — прорычала я и пошла искать тряпку.

На третьем этаже было тихо. Только я, ведро воды, тряпка и мои слёзы.

Пол был грязным. Очень грязным. Казалось, его не мыли со времён основания академии.

Коридор был бесконечным, залитым тусклым светом дежурных ламп.

Архонтов сейчас наверняка в “Турандот”. Заказывает стейк с кровью, пьёт красное вино и рассказывает своим друзьям, какая я неблагодарная дура.

Хрен тебе, Архонтов.

Я с силой возила тряпкой по линолеуму.

И тебе, Корсаков, тоже хрен. Я вымою этот чертов этаж так, что ты в нем отражаться будешь. Если для свободы нужно мыть полы — я буду их мыть. Только бы не сдохнуть в процессе…

Шаги раздались внезапно. Тяжелые, размеренные. Я не подняла головы. Просто продолжала тереть чёрную полосу от чьих-то берцев. Может и моя чёрная жизненная полоса сотрётся?

— Чище, Корсакова. В углах еще осталась пыль.

Я подняла голову.

Захар стоял в проеме, прислонившись к косяку. Без куртки, в одной тонкой футболке, которая обтягивала его плечи так, что было видно каждое движение мышц.

Увидев моё заплаканное лицо он сжал кулаки.

— Почему ты не ушла? — спросил он вдруг. — Вернулась бы в свой мир, эта грязь не для тебя, сама понимаешь.

Я выпрямилась, чувствуя, как хрустит позвоночник. Грязная, лохматая. Опёрлась на швабру.

— Мой мир, — усмехнулась я. — Тебе не понять.

Не буду я перед ним лебезить. Хотя бы не когда мы одни.

— Это не высшая математика, уж постараюсь понять.

— В моем “мире” меня продали как породистую кобылу.

Сказала и улыбнулась, чтобы не заплакать снова. Не буду я перед ним реветь.

— Здесь я хотя бы сама решаю, от чего мне сдыхать. От твоих отжиманий или от усталости.

— Балерина с характером смертника, — констатировал Захар.

— Бальница, — поправила я.

Мы стояли так, смотрели друг на друга. В тусклом свете коридора его глаза казались бесконечно глубокими омутами.