Книга Доверие Точка возврата, страница 28 – Ева Шах

— Я пытался…

— Не надо, Андрей, — перебил папа. — Не при мне. Я старый человек, но не настолько наивный, чтобы верить в красивые недосказанности. Или говори прямо, или молчи. Все остальное — это трусость в хорошей упаковке.

Меня будто кто-то приложил лбом о косяк.

Потому что папа сейчас сказал именно то, что я сама носила в себе три года. Практически по формулировке. Видимо, генетика — вещь страшная. Мы даже разочарование формулируем одинаково.

Я уже хотела войти, оборвать это, не дать им вскрывать старую рану без меня, как услышала Андрея:

— Я ушел, потому что выбора не было.

Тишина.

Такая, что я услышала, как в коридоре щелкнул выключатель.

Папа заговорил первым.

— Выбор есть всегда.

— Не такой.

— Не юли.

— Я и не юлю.

Его голос был низкий, усталый, какой-то предельно сдержанный. Не привычно-холодный. Хуже. Словно на каждом слове приходилось держать изнутри что-то тяжелое.

— Я не мог втянуть ее в то, что происходило.

— Что происходило?

Пауза.

Очень долгая.

Я поймала себя на том, что не дышу.

— Если бы она знала, — сказал Андрей, — она бы осталась рядом. А я не имел права позволить ей это.

И все.

После этой фразы у меня внутри поднялась такая злость, что стало жарко.

Вот же он.

Вот он, этот любимый мужской жанр — героическое самоуправство. Я решу за тебя. Я выберу за тебя. Я сам определю, что для тебя лучше, а ты потом, пожалуйста, восхитись моей жертвенностью, если хватит нервных окончаний.

Я толкнула дверь и вошла.

Они оба повернули головы.

Папа — с видом человека, которого поймали за чем-то слегка неприличным.

Андрей — слишком быстро став прежним, собранным.

— Вот и вода, — сказала я. — И, как вижу, разговор века.

Папа кашлянул.

— Мы просто…

— Пап, если ты сейчас скажешь «просто говорили», я отнесу эту воду обратно и куплю тебе валерьянку вместо минералки.

Он, к его чести, не стал врать.

— Ладно. Говорили.

— О чем?

— О глупостях, — буркнул он.

Я поставила стакан на тумбочку.

— Прекрасно. В моем присутствии глупости уже нельзя? Только кулуарно?

Андрей молчал.

Я повернулась к нему.

— И что же? Ты опять решил объяснить кому-то, кроме меня, почему разрушил нашу жизнь?

— Ника, не здесь, — тихо сказал он.

— А где? У меня на кухне за круассаном? На парковке? В следующем веке?

Папа устало потер лоб.

— Хватит. Оба.

Нет.

Не хватит.

Меня уже несло.

Потому что это было невыносимо — снова видеть, как мужчины вокруг меня что-то решают, выясняют, утаивают, обмениваются фразами, как будто я — не центр этой истории, а просто спорная территория.

— Нет, пап. Не хватит. Потому что я три года жила с уверенностью, что человек, которого я любила больше собственной гордости, однажды просто решил, что я — лишняя. А теперь вдруг выясняется, что у него, видите ли, был какой-то благородный тайный смысл. И все вокруг почему-то относятся к этому как к драме с оттенком достоинства. А я вот не хочу достоинства. Я хочу правды. Нормальной. Человеческой. Без сценических пауз.

В палате повисла тишина.

Папа смотрел на меня печально и внимательно.

Андрей — так, будто каждое мое слово ложилось в него острым металлом, но он не собирался отворачиваться.

— Хорошо, — сказал он.

Одно слово.

Спокойное.

И оттого еще более пугающее.

— Не здесь, — повторил он. — Но сегодня.

— Обещания у тебя так себе получаются.