Книга Доверие Точка возврата, страница 30 – Ева Шах

— С ума сойти, — сказала я. — А я уже заказала футболку с надписью «брошена ради блондинки». Что теперь с ней делать?

Он не улыбнулся.

— Это не шутка.

— Очень жаль. Мне бы сейчас немного помогло.

Я сняла пальто и бросила его на стул.

— Тогда из-за чего?

Он молчал секунды две.

Максимум три.

Но за эти секунды я успела продумать несколько вариантов, ни один из которых не готовил меня к тому, что он сказал дальше.

— У меня был диагноз.

Я замерла.

Даже воздух будто остановился на полпути.

— Какой диагноз?

— Опухоль.

У меня внутри что-то обрушилось.

Не красиво. Не с музыкой. Просто рухнуло к чертовой матери, как полка, которую долго держал один неверно вкрученный шуруп.

— Что?.. — выдохнула я.

— Нашли случайно. Во время обследования. Требовалась срочная операция. Потом еще одна. Был риск…

Он оборвал фразу и отвел взгляд.

Вот и все. Этого движения хватило. Потому что Андрей никогда не отводил взгляд, если не было по-настоящему плохо.

Я села. Просто потому, что ноги вдруг решили перестать сотрудничать с драматургией. Кухонный стул скрипнул подо мной возмущенно, но выдержал. Хороший стул. Надежнее моей эмоциональной конструкции.

— Ты… — голос не слушался. — Ты сейчас серьезно?

— Да.

— И ты… молчал?

— Да.

— И решил, что лучший выход — развестись со мной?

— Да.

— Господи, — выдохнула я и прикрыла лицо ладонью. — Ты либо самый несчастный человек на свете, либо самый безумный.

— Возможно, и то и другое.

Я уронила руки на колени и посмотрела на него.

Он стоял напротив, высокий, спокойный снаружи и, как я теперь видела, страшно усталый внутри. Не нынешней усталостью. Старой. Хронической. Той, что оседает не под глазами, а где-то глубже, в осанке, в паузах между словами, в том, как человек держит плечи.

— Когда? — спросила я.

— За две недели до развода.

Меня будто ударили.

— За две недели…

Господи.

За эти две недели я помнила все. Абсолютно всё. Как он стал резче. Тише. Как поздно возвращался. Как пропадал на звонках. Как не смотрел мне в глаза подолгу. Я тогда думала… нет, я не думала — я чувствовала, что что-то не так. Но вообразила самое простое, самое женски-унизительное, самое очевидное: другая женщина, усталость, конец любви, я стала неудобной, он остыл.

А он, оказывается, в это время решал, как красиво удалить меня из собственной катастрофы.

Меня затрясло.

Сначала внутри.

Потом снаружи.

— Ты идиот, — сказала я почти шепотом.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь! — Я вскинулась так резко, что стул чуть не поехал назад. — Ты ничего не знаешь! Потому что если бы знал хоть немного, то понимал бы, что нельзя… нельзя вот так решать за другого человека! Нельзя! Ты слышишь меня?!

Голос сорвался.

Вверх.

До дрожи.

До самого потолка.

Он стоял молча.

И это почему-то бесило еще сильнее.

— Опухоль, — повторила я. — Господи. У тебя нашли опухоль, а ты решил, что правильнее не сказать жене, а развестись с ней? Кто вообще так делает? Ты что, герой плохого романа? Тебе аплодисменты были нужны? Или ты правда считал, что я бы надела плащ и сбежала от первого диагноза?!

— Нет.

— Тогда что?!

Он медленно выдохнул.

— Шансы были плохие.

— И?

— И я не хотел, чтобы ты проходила через это.

— А через что я проходила вместо этого, тебя устроило?!

Тишина.

Ужасная.

Звенящая.

Потому что это был точный вопрос. Тот самый, от которого не уклониться ни молчанием, ни логикой.